Трактат о прапрадеде

1 апреля 2011

Оставь же сына, юность хороня:

Он встретит солнце завтрашнего дня.

Шекспир

Английские лорды по праву гордятся своими родословными, в Берлине, к примеру, живёт человек, который по документам и старинным хроникам может проследить за жизнью своих праотцов в течение последних девятисот лет, и в Венеции и до сих пор стоят каменные дома, построенные в XIII веке предками их теперешних обитателей.

У нас же, в России, фамильная память до обидного коротка. Застанем в живых деда – и то хорошо. А если твой прямой предшественник не совершил чего-то сверхобычного, нити памяти обрываются. Но разве не достоин почитания для каждого из нас человек, чей жизненный подвиг состоит только в том, что, продолжив род, он в конце концов дал возможность появиться на свет и войти в этот мир тебе, – все мы считаем свою жизнь неповторимой а себя – тайными гениями.

Мой прапрадед, впрочем, может считаться знаменитым: он – один из немногих полных кавалеров солдатского Георгиевского креста.

Наверное, я никогда бы не пришла к подобным размышлениям, если бы руководитель нашего краеведческого кружка Мария Максимовна Микляева не сказала мне в прошлом году:

– Твой прапрадед Макаров Илья Кузьмич отличился на Первой мировой войне. Собери материалы о нём. Поговори дома, наверняка дедушка помнит его. Попытайся отыскать документы, фотографии.

Я пообещала взяться за это расследование, но повседневная суета (школа, домашние задания, занятия в спортивной секции), да и, честно сказать, лень отодвигала начало моих изысканий. Где-то в глубине меня сидела мысль: «Кому и зачем это нужно? Ну был когда-то дед, воевал, получил награды. Мало ли таких, как он. Ведь не генерал, а простой полуграмотный крестьянин. Вряд ли кого заинтересует его судьба». Через неделю Мария Максимовна спросила:

– Ну, как дела? Многое успела узнать о прапрадеде?

Я покраснела, но признаваться в том, что «воз и ныне там», не хотелось.

– Куда спешить, Мария Максимовна, может, я напишу о нём целый трактат, – очень удачно, как мне думалось, «отшутилась» я.

Время от времени МММ (так мы за глаза называем нашего руководителя) осведомлялась:

– Где же обещанный трактат?

– Пишу, пишу, – отвечала я, а сама… и пальцем не шевелила. И всё-таки настал день, когда мне стало по-настоящему стыдно.

Сначала я вела поиск неохотно, как бы «для галочки» – лишь бы не висело надо мной данное обещание. А потом втянулась. Мне помогал весь наш «клан»: прабабушка, дедушка, бабушка, мама, крёстный, другие родственники.

Мне было уже недостаточно просто расписать по датам и вехям биографию прапрадеда. Возникали вопросы, и, чтобы ответить на них, необходимо было отыскивать нужные книги, наводить справки в архивах, вновь и вновь беседовать с людьми, связанными с эпохой, столь для меня далёкой и непонятной.

Так и появился мой «трактат».

Почему-то мне было жаль выбросить это слово из названия работы.

Корни

Макаровы были одной из семей, поселившихся в Новом Курлаке со дня его основания. А произошло это в 1740 году. Историки установили, что сюда, в Воронежские степи, приехали по монаршему указу крестьяне из тогдашнего Владимирского уезда.

Может, это и так, вот только я не совсем в этом уверена Известно, что на Владимирщине преобладает северный «окающий» выговор. Здесь же, в Новом Курлаке, он скорее «икающий».

Удивительно: прошло два с половиной века, менялись царствования, громыхали революции и войны, а язык новокурлаковцев оставался прежним. Вряд ли ещё где можно встретить такие лингвистические особенности, как тут. Причём в соседних сёлах (Старый Курлак, Моховое; Бродовое), начинающихся прямо за околицами, говорят совсем по-другому.

Исследование местного диалекта — удел профессиональных филологов, а мне бы хотелось вкратце перечислить самые броские его черты:

– Отсутствие грамматической категории среднего рода у имён существительных. Все, что в литературном русском языке проверяется при помощи слов «оно – моё», здесь становится «он – мой». В Новом Курлаке говорят «полный ведро», «один яблок», «чистый окно».

– Гласная буква [е] под ударением произносится как [и], [ы]: [пич’] (печь), [в’и´т’ир] (ветер), [с’и´в’ир] (север), [шыс’т’] (шесть).

– Любой гласный звук, стоящий за два слога от ударения, редуцируется в [и]: [игаро´т] (огород), [игур’е´ц] (огурец), [ифтама´т] (автомат).

– Звук [щ] звучит как [ш], долгое, но не мягкое [ш]: [яшык] (ящик), [шука] (щука).

– Наличие в лексике местных слов: чапурка (совковая лопата), летси (в прошлом году), гре’бовать (брезговать), помолаживать (хмуриться – о небе), ча’врить (болеть, хворать), плетуха’ть (обманывать, говорить чушь).

Я не случайно остановилась на новокурлакском говоре, он является, по существу, тем ориентиром, который может привести к нашим истинным корням. Я не сомневаюсь, что именно так могут говорить в краях, откуда переселились в XVIII веке предки теперешних новокурлаковцев.

Макаровы облюбовали себе для жительства место над глубоким оврагом (по-здешнему – лог), на высокой его стороне. На улице, названной Красный Лог (по берегам лога обильно рос краснотал), до сих пор есть Макарова слобода, и там действительно живут Макаровы.

Непритязательной и практичной была повседневная жизнь той поры. Избы и дворы крылись соломой. И топили тоже соломой, так что пожар мог уничтожить всю слободу. Жили крестьяне огромными семьями в 30-40 человек. Сеяли пшеницу, рожь, коноплю. Последняя шла на получение волокна, из которого шили одежду на всю семью.

Когда конопля вызревала, её жали серпами, вымачивали стебли в воде, собирали в снопы и высушивали на солнце. Затем их пропускали через мялку. Полученное волокно чесали гребёнкой, делали намы’ки (клубки). Старшая в доме женщина давала младшим задание: отпрясть в день определенное число намык. Если те не успевали за день, пряли ночью при лучине. Из пряжи ткали холстину, из которой шили всё: детские рубашки, женские юбки, мужские рубашки и порты.

В то время Воронежские земли часто подверглись набегам кочевников: несколько десятилетий назад здесь было Дикое поле. Новокурлакские старожилы и сейчас передают такой рассказ дедов и прадедов.

На востоке от села, на кургане был сторожевой пост. Люди работают в поле, пашут, жнут, пасут скот, а сторож на деревянной вышке зорко наблюдает за окраиной степи. Если там спокойно, спокоен и он. Но вот показались кочевники. Сторож зажигает солому, приготовленную для сигнального костра. Огонь «кричал»: «Беда! Беда! Люди, на вас идёт враг!»

Поля пустели, жители собирались вместе, брали детей, имущество, скот и скрывались в лесу. Оставив семьи в безопасных местах, мужчины готовились к защите своего поселения.

Среди тех защитников Нового Курлака были и Макаровы, чей потомок сражался в XX веке за честь всей страны.

Семейное предание

Передо мной лежит документ:

«Свидетельство о рождении.

Гр. Макаров Илья Кузьмич родился 17/Х – 1876 года. Семнадцатого октября тысяча восемьсот семьдесят шестого года.

Место рождения ребёнка: селение Хлебородное, Анненский район, Воронеж. область, республика: РСФСР, о чём в книге записей актов гражданского состояния о рождении 1876 года октября месяца 18 числа произведена соответствующая запись за № 78.

Родители:

Отец Макаров Кузьма Павлович, русский.

Мать Макарова Ксения Георгиевна, русская.

Место регистрации с. Хлебородное, Анненский р-н, Воронежской обл.

Дата выдачи 10 июня 1958 г.»

Это и есть мой прапрадед. Его свидетельство о рождении, к счастью, сохранилось в семейном архиве. С ним связана байка, которую я не раз слышала от прабабушки, Макаровой Екатерины Ивановны, приходящейся Илье Кузьмичу снохой, а также и от дедушки, Макарова Александра Ивановича, его внука.

…Мальчика окрестили и нарекли Лукой. На радостях новоиспечённые кум с кумой решили, как водится, «обмыть копыта». А когда малыша принесли домой и мать спросила об имени, то захмелевшая крёстная вдруг поняла, что не слишком внимательно слушала батюшку, думая больше о праздничном застолье, и имя крестника напрочь вылетело у неё из головы Но она, конечно, не хотела выказывать свею оплошность и затараторила: «Илюшкой. Илюшечкой. У-у, мой сладенький, крестничек мой дорогой»…

Мне кажется странным, что никто тогда не распознал ошибки забывчивой кумы. Ведь в то время, по словам моей прабабушки, новорожденным давали имена святых, чьи памятные дни находились в непосредственной близости от даты появления ребёнка на свет. В церковном календаре Илия пророк упоминается под 21 июля (по старому стилю), а апостол и евангелист Лука – под 19 октября. Вот почему новокурлакский священник, крестивший мальчика из семьи Макаровых 18 октября, без особых раздумий нарёк его Лукой.

Мне стало понятно, почему среди мужских имён в России чаще всего встречалось имя Иван: в святцах его можно увидеть чуть ли не в каждом месяце.

И ещё на один вопрос я нашла ответ. Меня заинтересовало, почему детей так спешно несли в церковь для крещения – на следующий или через день после рождения. Я опросила об этом прабабушку (она родилась в 1913 году, на её памяти и досоветское время). Она ответила очень просто: «Дак боялись, что помрёт дитё. Тогда много их мёрло. А как же хоронить некрещёного – Бог не примет».

Итак, Илья (видимо, это имя понравилось родителям) рос, мужал, старел. Дожил до преклонных лет, похоронил жену, потерял в войну любимого младшего сына. Он не знал, что живёт под другим именем.

В 50-е годы пенсий колхозникам не платили, а вот за погибшего сына Илье Кузьмичу было положено пособие. Но у старика не было никакого удостоверения личности – не выдавалось оно крестьянам, да и не требовались в немудрёном деревенском житье документы.

В райцентр «выручать» бумаги Илья Кузьмич снарядил внука (моего дедушку). Среди пыльных архивных томов нашлась церковная книга, и лишь теперь, по прошествии восьми десятков лет, выплыли наружу результаты злополучной «амнезии» подвыпившей кумы.

Дед принял такой поворот судьбы чересчур близко к сердцу. Масла в огонь подлили две его – уже пожилые – дочери. Они уселись на лавку и обращались друг к другу не иначе как «Лукинишна», с хитрой усмешкой поглядывая в сторону отца. Дед взвыл, начал рвать на себе бороду и успокоился лишь после того, как мой дедушка лезвием подчистил, идя на прямой подлог, слово «Лука» и своей рукой написал «Илья». Следы подчистки видны, конечно, и сейчас.

Внимательней всмотревшись в документ, я обнаружит в нём множество неточностей.

Во-первых, дата рождения внесена без учёта перехода на новый стиль. На самом деле Илья Кузьмич родился 29 октября (по новому стилю) 1876 года.

Во-вторых, не соответствует действительности место рождения. В свидетельстве в качестве такового указано село Хлебородное Анненского района Воронежской области. Однако достоверно известно, что мой прапрадед родился в селе Новый Курлак. Да, вторую половину жизни (с 1921 по 1962 г.) он провёл в посёлке Попов Лог, относившемся к Хлебородненскому сельсовету, но это никак не может служить оправданием ошибки работников загса. И, безусловно, не существовало в 1876 году Аннинского (до 1968 г. орфографическая норма – Анненский) района Воронежской области РСФСР, а была Новокурлакская волость Бобровского уезда Воронежской губернии Российской империи.

Видимо, чиновники из Анны не слишком утруждали себя: они понимали, что долго столь древний старик не протянет. Впрочем, и по такому документу пособие на погибшего сына Илье Кузьмичу начислили.

А семейная история передаётся теперь из поколения в поколение. Безусловно, узнают о ней и мои дети.

Век вех

Большая часть жизни моего прапрадеда приходится на XX век. Если бы у меня была возможность спросить у него, когда ему жилось лучше, в XIX или XX столетии, то ответ прозвучал бы однозначный (для того, чтобы это утверждать, вовсе не обязательно быть провидцем): конечно, в девятнадцатом. Главный аргумент ясен: тогда Илья Кузьмич был молод.

Но не только «возрастной фактор» определил бы такое решение. Достаточно знать основные события той эпохи. Илья Кузьмич родился в 1876 году. Значит, о русско-турецкой войне он знал лишь понаслышке от старших. Когда от бомбы террориста погиб царь Александр II, ему исполнилось 5 лет. А больше никаких событий, которые могли бы всколыхнуть неспешное бытие воронежских крестьян, в конце XIX века не случилось. В далёком Петербурге меняли друг друга на престоле последние Романовы, а в Новом Курлаке всё так же, как и встарь, зрели пшеница и рожь, всё так же женщины ткали холсты из конопли и льна, рождались на свет новые дети, а старики находили вечный покой на деревенском кладбище.

В XX век мой прапрадед вступил двадцатипятилетним, то есть на старческую немощь жаловаться ему не приходилось. Однако, XX век – это был поистине век вех.

Я попыталась представить себе такую фантастическую картину: Илья Кузьмич в 1901 году впал в летаргический сон. Волею судеб просыпаться ему дано через каждые десять лет. Наверное, ему очень трудно было бы поверить, что он находится в одной и той же стране.

В 1911 году он с удивлением узнал бы о русско-японской войне и последовавшей за ней революции 1905-1907 годов, о том, что существует некая Государственная дума, а в столице всем «заправляет» сибирский босяк Григорий Распутин.

В 1921 году он был бы удивлён ещё больше: канули в прошлое государи-императоры. Новый царь – лысый мужик по фамилии Ленин. Все главные должности в волости заняли какие-то большевики. Не увидел бы Илья Кузьмич многих своих соседей: их жизни унесли страшные войны – Первая мировая и Гражданская.

Год 1931 – и вновь совершенно другие декорации. В очередной раз поредели соседские подворья: признанные кулаками, увезены в далёкие северные края десятки односельчан. Распаханы межи, скот и техника собраны на пригорке за огородами – это называется колхозом.

А в 1941 году Илья Кузьмич стал бы свидетелем самой ужасной в мировой истории катастрофы. Война. Опять война, с которой не вернулись уже не десятки, а сотни земляков.

В 1951 году отовсюду слышались славословия величайшему из вождей, генералиссимусу, отцу народов, а ещё через десятилетие оказалось бы, что это был всего-навсего культ личности. Ещё один лысый правитель обещает через 20 лет построить коммунизм, для чего, в первую очередь, необходимо сеять кукурузу. Человек улетел туда, где, должно быть, не бывал и сам Господь-Бог.

В 1971 году Илья Кузьмич не смог бы проснуться – девять лет назад он уснул навсегда, – поэтому мне придётся совершать воображаемое путешествие по вехам ХX века уже без его участия.

Коммунизм так и не был достигнут, зато социализм стал именоваться развитым. Это относится к 1981 году.

В 1991 году Россию ждал поворот на 180 градусов. ГКЧП, развал империи под названием СССР, старт «демократической эры». И ещё одно «немаловажное» событие произошло в течение этой десятилетки: в 1985 году родилась я, Кашкина Нина, праправнучка Макарова Ильи Кузьмича.

Год 2001 положил начало другому веку. Так хочется верить, что в нём будет куда меньше вех.

Конечно, никакой летаргии с Ильёй Кузьмичом не случалось. Он просто жил в отпущенное ему время, вряд ли задумываясь о том, что часто попадал на гребень перелома эпох. Ему нужно было обеспечивать семью, а иногда и просто выживать, так что следить за сменой вех и эр было некогда.

Золотая пора

Мальчики играют на горе.

Сотни тысяч лет они играют.

Царства умирают на земле –

Детство никогда не умирает, –

Слова поэта Н. Рыленкова очень точно передают золотую для каждого человека пору детства и юности. Однажды я разговаривала об Илье Кузьмиче Макарове с его внучкой Сысовской Татьяной Васильевной (она – двоюродная сестра моего дедушки). Меня интересовало, чем занимался прапрадед во время Великой Отечественной войны. Татьяна Васильевна рассказывала, конечно, не только про деда, но и о себе. Меня поразил один эпизод из её рассказа.

Тогда (в 1941-1945 г.) ей было пятнадцать-девятнадцать лет, то есть она приходилась мне ровесницей. Жилось бедно, голодно, трудно. В 1942 и 1943 годах фронт находился совсем рядом. Hо молодости всё равно. Таня вместе с подругами бегала на болото, чтобы сделать себе «туфли» для вечернего гулянья. Надеть было нечего – все ходили летом босиком. Каждая девушка выбирала свой «фасон»: высокий или низкий каблук, пуговицы, пряжки и старательно лепила его из липкой болотной грязи. Потом тщательно высушивали «туфли» на солнце, и вечером, при свете звёзд казалось, будто они действительно обуты.

Рассказывала Татьяна Васильевна и о разных ребяческих проделках того периода. Я слушала её и думала: как же так? Ведь вокруг царило горе, невдалеке громыхали снаряды, не хватало самого необходимого, а моя собеседница больше помнит о развлечениях и играх… Ничем не заглушить детских порывов – ни войнами, ни разрухой.

Золотая пора детства и юности Ильи Кузьмича Макарова попадает на 80-90-е годы XIX века. Он был вторым ребёнком в семье, кроме него, у Кузьмы Павловича и Ксении Георгиевны Макаровых родились три сына и три дочери.

Моя прабабушка описала мне, как выглядела типичная новокурлакская изба той поры. Строили обычно избы-семерики (размером 7×7 аршин), а кто побогаче – девятирики. Перед избой находились сенцы. Их делали не из брёвен, а из плетня – тонких гибких прутьев. Весь дом сначала обмазывали толстым слоем глины, затем «поплавля’ли» (штукатурили) и белили мелом. Побелку приходилось обновлять дважды в год: перед Пасхой и осенью, в октябре (престольный праздник в Новом Курлаке – Иоанн Богослов, 9 октября по новому стилю)[fn]Известно, что церковь в Новом Курлаке строилась во имя святого Иоанна Богослова. В церковном праздничном календаре есть две памятные даты, связанные с ним: 21 мая (в святцах написано: апостола и евангелиста Иоанна Богослова) и 9 октября (преставление апостола и евангелиста Иоанна Богослова). Получается, что в Новом Курлаке престольный праздник отмечается дважды. А надо сказать, что престольный праздник для каждого села – самый главный праздник в году, когда совершенно «легально» можно было напиться до полусмерти. Так вот, поговаривают, что курлаковцы выбрали себе такого небесного покровителя, который позволял бы им бражничать два раза в году. Хитрые были. [/fn]. Кровельным материалом служили солома и камыш, редко у кого изба была покрыта железом. Опять же те, кто обладал более солидным достатком, могли себе позволить избу-связь. В этом случае к сенцам с другой стороны ставилась ещё одна отапливаемая комната. В ней, как правило, жил женившийся сын со своей семьёй. Далеко не многим это было по карману.

Внутри избы около четверти пространства занимала печь. Её клали у задней стены. Место около печи называлось су’дницей. Судница редко пустовала: если окотится овца (зимой), то её вместе с приплодом помещали сюда. Здесь же квартировал телёнок первый месяц своей жизни.

Топили кизяками. Соломы, чтобы её хватило на долгую-предолгую зиму, не заготовишь, а дрова берегли (сначала лес принадлежал помещику, а потом стал «социалистической собственностью»). Вот и спасали кизяки.

По рассказам прабабушки, их делали так. Скопившийся за зиму коровий навоз оставляли «преть» до июля. Разбрасывали его в круг, поливали водой и «месили» (ногами или на лошади). После этого женщины при помощи обича’йки (круглая деревянная форма) придавали кизякам надлежащий вид. Затем складывали их в штабеля, и они сохли под ярким летним солнцем.

Много тепла кизяки не давали, но на самой печи было жарко, да и на обед и корм для скота энергии вполне хватало.

Напротив печи, на «втором этаже», были полати – деревянный настил. Это постель детей. Спали и на полу, на ворохе соломы, укрывшись дерюжками. Озорничая, детвора устраивала соревнования по прыжкам с печи на полати. В Новом Курлаке существует даже поговорка – «прыгать с пе’чи на полати». Если про кого-то говорят, что он весь день прыгает с печи на полати, значит, этот человек лентяй, ничего полезного не делает.

Под полатями стояла деревянная кровать родителей. Оставалось лишь место для стола слева от входной двери и лавок.

Я с трудом могу себе представить, как на такой мизерной площади жило столько людей. А ведь сыновья, женившись, приводили невест в отчий дом. Я бы и вовсе в это не поверила, если бы не «живой свидетель» – прабабушка.

В конце XIX века на селе стали появляться школы. В Новом Курлаке их было даже две: одну, земскую, на собственные средства построил помещик А.В. Станкевич (родной брат известного философа и поэта H.В. Станкевича), а вторая – церковно-приходская [fn]Подробнее см. работу «Не крутите пёстрый глобус»[/fn]. Правда, в школу ходило очень мало детей. Видимо, крестьяне считали учёбу ненужной роскошью, ведь для того, чтобы сеять и косить, не обязательно знать таблицу умножения. Например, в 1901 году в Новом Курлаке было 90 мальчиков, родившихся в 1890 году, а училось из них только 26. В то время в селе насчитывалось 650 дворов и более 4 тысяч жителей.

Моему прапрадеду повезло: родители отправили его учиться в церковно-приходскую школу. Он окончил четыре класса и слыл потом великим грамотеем. О продолжении учёбы не велось даже и разговоров.

Илья работал подпаском, три года батрачил у местных торговцев Проторчиных, где дослужился даже до «чина» младшего приказчика, а в основном, конечно, трудился с отцом и братьями в своём хозяйстве. А там были лошадь, корова, до дюжины овец, десятина с небольшим земли.

Своё гнездо

В марте этого года мне в руки попали бесценные, на мой взгляд, документы – церковные метрические книги села Новый Курлак за 1904–1917 гг. (официально каждый том называется «Метрическая книга Воронежской Духовной Консистории, Богословской церкви села Нового Курлака о родившихся, браком сочетавшихся и умерших на ___ год»). Правда, третья часть книги, о регистрации смерти, отсутствует – видимо, она велась обособленно.

Однообразные, на первый взгляд, записи дают возможность проследить за каждодневной жизнью моих односельчан тех лет.

Всё было размеренно и извечно: осенние свадьбы, рождения, крестины. В год появлялось на свет 360-390 новых жителей села, и 65–70 молодых пар вступало в первый брак. Как правило, первым браком парней женили в 18 лет, а девушек выдавали замуж в 16–17 лет. Зачастую второй брак следовал в 21–22 года после смерти одного из супругов.

Изо дня в день трудился церковный писарь: каллиграфическим почерком он писал судьбы прихожан. Вот как, например, выглядит запись о рождении моего прадеда, Макарова Ивана Ильича (1910 год):

«Счёт родившихся. Мужска пола — 56. Месяц и день рождения — апрель, 27; крещения — апрель, 27. Имена родившихся — Иван. Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания — Села Нового Курлака крестьянин; имя Илья Косьмин Макаров и законная жена его Евдокия Антоновна, оба православные. Звание, имя, отчество и фамилия восприемников — Села Моховое крестьянин Иван Антонов Веретин и села Нового Курлака Вера Косьмина Козина. Кто совершал таинство крещения — священник Дмитрий Аристов с псаломщиком Г. Львовым.»

За простыми словами скрываются тихие семейные радости, но иногда и трагедии, и настоящие бури страстей.

Так, 25 января 1905 г. и 6 августа 1908 г. у Петра Тимофеевича Макарова и его законной жены Акулины Антоновны родились, а затем по православному обычаю крещены сыновья Иван и Митрофан. Но справка, помещённая на полях, гласит:

«По определению Ворон. окр. суда от 9 сент. 1909 г. № 9613 признаны внебрачными сыновьями жены Петра Макарова Акулины Антоновой.»

А вот запись от 2 ноября 1911 о венчании

«села Нового Курлака крестьянина Стефана Евфимова Шобанова, православного, 18 лет, и того же села крестьянки Евфимии Ивановой Высевковой, православной, 18 лет». А на полях – пространная резолюция: «Брак Шобановых расторгнут. По определению Ворон. Еп. Совета от 17/4 сент. 1918 г. за № 320 брак супругов Шобановых Стефана Евфимова и Евфимии Ивановой, совершённый причтом Богосл. Ц. с. Н Курлака 2 ноября 1911 г. за № 43 расторгнут по прелюбодеянию Евф. Ив. Шобановой. Стефану Евф. дозволяется вступить в новый брак, а Евфимии Ивановой предписывается семилетняя епитимия, по понесении которой представляется и ей вступить в новый брак в порядке, изъяснённом в Указе Св. Синода от 14 июля 1904 г. № 11. Настоящее определение внесено мною по предписанию Благоч. Севлетюмова от 29/16 янв. 1919 г. за № 1. Свящ. Дмитрий Аристов».

Я думаю, что Евфимия Ивановна могла и не соблюдать наложенную на неё епитимью, ведь вскоре, по словам В.В.Маяковского, «попов разогнали, мешочников в ризе», пришла эра воинствующих безбожников, а значит, все церковные указы потеряли силу.

На страницах метрической книги я часто находила имя прапрадеда. За период с 1904 по 1917 гг. у него и его жены Евдокии Антоновны родилось четверо детей. Кроме того, Илья Кузьмич крестил племянников и племянниц у всех братьев и сестёр, был свидетелем при венчании младших сестёр Веры, Февронии и Ирины.

Самого Илью Кузьмича женили, как и положено было, в 18 лет, в 1894 году. Невесту взяли из семьи Веретиных соседнего села Моховое, где крестьяне всегда славились трудолюбием, поэтому и жили побогаче. Наверное, это и стало причиной выбора Макаровых: Евдокия Антоновна была на два года старше мужа, и в 20 лет, судя по всему, причислялась к перестаркам. Она страдала «поко’ром» — лёгкой хромотой и потом всю жизнь чувствовала за собой какую-то вину. Тихая; покладистая, благонравная, она мало видела хорошего на своём бабьем веку и как огня боялась «самого».

В 1895 году родился первенец – сын Александр. Всего детей у Ильи Кузьмича было семеро: четыре дочери – Евдокия, Мария, Ульяна и Екатерина и три сына – Александр, Иван (мой прадед) и Николай.

Илья Кузьмич хлебопашествовал, как и другие селяне. Долгое время, уже женатым, жил в доме отца – не хватало средств для отделения в собственное хозяйство. «Свекровь дедом моим (т.е. мужем) была беременна, когда они себе избу построили», – сказала мне прабабушка Екатерина Антоновна. Мой прадед Иван Ильич родился в 1910 году и был пятым по счёту ребёнком в семье.

Своё гнездо прапрадед устроил недалеко от родичей – тут же, в Красном Логу, на Макаровой слободе.

Учёба в церковно-приходской школе оказала Илье Кузьмичу хорошую службу. Он пользовался всеобщим уважением. Надо было проложить межи в поле – шли за ним. Знали, что он точно и по-честному разделит участки. Требовалось подсчитать доходы или написать какое-либо прошение – опять приходил на помощь Илья Кузьмич.

Размеренную жизнь моего прапрадеда изменили бурные события, перевернувшие и весь многовековой российский уклад.

Лихие годы

Я снова возвращаюсь к данным церковной метрической книги. В 1913 году в Новом Курлаке родилось 362 младенца (194 «мужеска» и 168 «женска» пола), было повенчано 57 супружеских пар. А вот цифры последующих лет: 1914 год – 383 новорождённых (207 + 176), 41 венчание (мировая трагедия разыгралась в августе, а свадьбы в деревне праздновались традиционно осенью – когда заканчивались основные полевые работы и когда не было длительных церковных постов); 1915 г. – 280 детей (141 + 139), 16 (!) венчаний. 1916 г. – 240 (131 + 109); 1917 г. – 181 (99 + 82) (сведения о «браком сочетавшихся» за два последних года отсутствуют).

Сухие числа говорят о многом. Не заглядывая в учебник истории, можно прийти к очевидному выводу, случилось нечто неординарное. Поражает и другое: неужели действительно существует некий высший судия, раз в годы войны количество родившихся мальчиков значительно превосходит количество родившихся девочек?..

Призвали в 1914 году на «германскую» войну (так её до сих пор, видимо, со слов старших, называет моя прабабушка) и Макарова Илью Кузьмича. Чем больше я сейчас читаю в разных умных книгах о Первой мировой войне, тем чаще прихожу к мысли: то была бесцельная, бесчеловечная игра «помазанников Божьих» и прочих «первых лиц» наций в оловянные солдатики. «Гении стратегии», раскинувшись в уютных креслах роскошных ставок, передвигали на картах флажки и вычерчивали планы «решающих битв», а в это время в окопах гнило в грязи и холоде, задыхалось от газовых атак «пушечное мясо» – солдаты.

Воронежский мужик Илья Макаров и не мог помышлять о «щите на вратах Цареграда». Он думал о доме, семье, о тучных чернозёмах родной стороны.

И всё же мой прапрадед воевал до конца, до приказа «разбегаться куда глаза глядят». Получил звание фельдфебеля. Слушался и царских офицеров, и указов военных министров Временного правительства, и большевистских комиссаров.

Зимой 1918 года его часть находилась в городе Двинске.

18 февраля, не слишком принимая во внимание условия Брест-литовского «перемирия», немцы пошли в наступление. Позвонили из штаба полка: немедленно подниматься, брать запас продовольствия и двигаться на Рижский вокзал, отступать на Псков. Но пути отступления были перекрыты противником. Спасались кто как мог.

Илья Кузьмич и трое его земляков-воронежцев добрались до станции Малиновка. Они успели к поезду Полоцк–Витебск–Смоленск. Шло три эшелона.

В Смоленске их «встретили» гайдамаки, отобрали обмундирование и оружие и отпустили «на все четыре стороны». Каким-то чудом прапрадеду удалось скрыть от гайдамацких глаз главные свои регалии, которыми он безмерно гордился, – четыре «Георгия».

Кое-как добрался домой. Так бесславно завершился его «поход». Об этом он когда-то рассказал своему внуку, а моему дедушке.

Я же не считаю его участие в войне бесполезным и тем более бесславным. Нет его вины в том, что эта война закончилась позором и крахом России. Он честно выполнил свой ратный долг.

В книге «Забытая трагедия. Россия в первой мировой войне» А.И. Уткин цитирует высказывание английского премьера Ллойда Джорджа. Не могу удержаться от соблазна и не привести выдержки из этой цитаты: «Основная масса народа в России желала лишь хоть какой-нибудь перемены. Эти люди требовали пищи и топлива. Они мечтали о работоспособном и честном правительстве для своей страны. Они устали от войны и мечтали о мире. Они не очень задумывались над тем, которая из борющихся групп даст им освобождение» [fn] Уткин А. А. Забытая трагедия. Россия в первой мировой войне. Смоленск, 2000. С. 313 [/fn].

Большинство полагало, что хуже уже быть не может. Так и начались «окаянные дни».

«Окаянные дни»

Из огня мировой войны мой прапрадед попал в полымя неразберихи и сумятицы войны гражданской. И хотя серьёзных сражений в самом Новом Курлаке тогда не было, о спокойствии приходилось лишь мечтать.

Кому верить, за кем идти? Или постараться остаться в стороне? В селе к возвращению Ильи Кузьмича уже была «провозглашена» советская власть. Ему, как грамотному и имевшему богатый боевой опыт, предложили возглавить волисполком. Он не отказался. Или не посмел отказаться?

Я думаю, что доля ему выпала не лёгкая. Быть может, его привлёк престиж новой должности — всё-таки ходил «в начальниках». Однако, положение это не принесло ему никаких материальных выгод. Кстати, в партию большевиков он так и не вступил.

Совсем рядом проходила линия фронта. Казаки под командованием генералов Краснова и Мамонтова то и дело прорывались с юга, с Дона. Они стремились овладеть Воронежем. Их, правда, достаточно быстро оттесняли красноармейцы, но легче от этого новокурлаковцам не становилось. Грабили и те, и другие.

Казацких налётов ожидали как стихийного бедствия: они беззастенчиво забирали лошадей, кур, свиней, овец, одежду.

Но и от коммунистов хорошего никто не видел. В селе не раз проходило переформирование красных частей, и обеспечивать их продовольствием вынуждены были крестьяне. «Выбивала» хлеб из и без того скудных крестьянских закромов советская власть, в том числе и мой прапрадед, её непосредственный представитель.

Многие в селе ненавидели коммунистов, грозились сжечь их избы и забить на том месте осиновый кол, чтобы и духу их не было. Крестьяне, не получив от новой власти сиюминутной «манны небесной», разочаровались в ней.

Илья Кузьмич не мог не замечать косых взглядов соседей. А однажды он попал в такую передрягу, что едва остался жив. Весной 1919 года его направили из волости в сельцо Хлебородное, где необходимо было провести перевыборы председателя сельсовета. Бразды правления на сходе сразу же взяли в свои руки зажиточные крестьяне, больше всех пострадавшие от всевозможных развёрсток. Илье Кузьмичу не дали и рта раскрыть. Кто-то крикнул: «Коммунистов не выбирать!» Новокурлакский мужик по фамилии Лыгин, приехавший в гости к родственникам, подзадоривал собравшихся. «У нас в Курлаке давно большевики не в чести. В сельсовете правит Курзанов Тихон», – говорил он об одном из самых богатых собственников села.

Илья Кузьмич, улучив момент, скрылся со схода. За ним побежали – где прячась за углом, а где в открытую. Спас от верной расправы друг – Вощинский Тимофей Ерофеевич. Прапрадед заскочил в его дом, а тот не впустил преследователей.

На следующий день, рано утром, Илья Кузьмич отправился назад, в Новый Курлак, откуда тут же доложил о «бунте» в уездный город Бобров. Оттуда прибыл конный отряд в 50 человек, под присмотром которого провели в непокорном Хлебородном повторный сход. Надо полагать, в председателях сельсовета оказался «нужный товарищ».

И ещё один день 1919 года остался, в чём я не сомневаюсь, навсегда в памяти Ильи Кузьмича. Это было в начале августа. Конный корпус генерала Мамонтова ураганом пронёсся по Бобровскому уезду, зацепив «крылом» и Новый Курлак. Сам командующий проехал по селу на автомобиле. Казаки сожгли мост через реку Курлак между двумя соседними сёлами – Новый Курлак и Старый Курлак.

Этот августовский день 1919 года внёс большой переполох в жизнь села. Моя прабабушка была в то время пятилетней девчонкой и всё же запомнила, что мамонтовцы расстреляли тогда «какого-то начальника» – прямо у них за огородом, около кладбища.

Видимо, кто-то указал на одного из коммунистов, хотя обычно боялись это делать. Все знали, что «беляки» умчатся прочь, а советская власть останется, и выдавшему большевиков несдобровать.

В случае налётов местные руководители имели надёжное убежище – густой лес по берегам реки Битюг.

Илья Кузьмич вместе со старшим сыном Александром успел в тот день убежать туда. Его жена Евдокия Антоновна часто потом рассказывала внукам:

– Ох и натерпелись мы страсти. Сам-то схватил волостные документы да в сундук. Увезли на лошади в церковь и спрятали в алтаре. А потом с Лексаткой бегом в лес. Казаки к нам заскакивали. Хотели отобрать лошадь. Так Дунька на них с кулаками кинулась. Я шумлю ей: «Пускай забирают, отстань, убьют!» А она своё. И ведь отступились они, поскакали дальше.

Такие тревожные, «окаянные» дни повторялись не раз в 1918–1919 годах, и лишь с 1920 года началось относительное затишье. Относительное потому, что и после Курлак посещали то «зелёные»-антоновцы, то ничем от них по опустошительным результатам не отличавшиеся красные продотряды.

Я спрашиваю себя: что бы сделал мой прапрадед, если бы Новый Курлак в те годы находился в руках белых? Стал бы, например, исполнять должность старосты, если бы ему предложили?

Думается, стал бы. Ведь и белые, и красные – все русские люди. А какой бы ни была власть, всё равно ей приходится подчиняться, иначе вряд ли выживешь.

Да и трудно было разобраться тогда крестьянам, где свои, а где чужие. Ведь и мы сейчас порой не можем понять, в какое время и в каком обществе живём – социалистическом, капиталистическом, правовом? Все партии очерняют оппонентов и обещают (в случае единоличного правления) построить светлое будущее.

И тогда сулили золотые горы и красные, и белые. Да только народ получил одни лишь разбитые черепки.

«Великое» переселение

В 1920 году прапрадеда сместили с «высокого поста». Чем-то он, по всей видимости, не угодил начальству, потому что это был не перевод, как это обычно случалось, на равносильную должность, а именно увольнение. Илье Кузьмичу не дано было сделать партийной карьеры.

Ему пришлось возвратиться к земле-кормилице. Вот тут перед ним открылись широкие перспективы Помещичьи угодья отошли по второму декрету советской власти в пользование крестьян.

В 1918-1923 годах земельный фонд неоднократно подвергался переделу. Каждый «едок» получил в среднем по 1,5 десятины.

В основном процедура раздела производилась справедливо, но бывали и перекосы. В рукописной книге «История села Новый Курлак»[fn] См. Предисловие [/fn] я обнаружила свидетельство очевидца того времени. Это пространный донос в «компетентные органы» пламенного большевика, считавшего себя «выдающимся деятелем эпохи», Василия Петровича Бурлова. Он доводил до сведения ОГПУ, что богатые крестьяне братья Анатолий и Михаил Ивановичи Расторгуевы посредством подкупа уездных чиновников получили во владение большой участок земли. Бурлов среди прочего писал [fn]Подробнее см. «Дело Расторгуевых» [/fn].

«Они [братья Расторгуевы] были под защитой зам. зав. УЗУ (Уездного земельного управления) тов. Акимова. Акимов был у них на хуторе по нескольку дней и, как представитель рабоче-крестьянской власти, не приехал в Новокурлакский с/с поделиться с крестьянством мнением и разъяснить какие-нибудь больные вопросы. Когда же приехал на общее собрание, то в самой ярой форме защищал братьев Расторгуевых и вырезал им участок земли, что и теперь подтвердит землеустроитель тов. Белоусов, который говорит, что я говорил, что это незаконно, но тов. Акимов настоял, и вырезали им земли. На протесты крестьян тов. Акимов никакого внимания не обращал.

Кроме того, в 1921 году братьям Расторгуевым, помимо мельничного участка, был вырезан ещё в поле в двух верстах от Курлака самый удобный кусок земли с рекою, где их собралась тёплая компания: братья Расторгуевы и ихний сват новокурлакский кулак И.Е. Долниковский. И захватили эти участки, на что крестьяне завопили, так как крестьянство осталось без водопоя для своего скота. А когда отводили участок, были там представители, каковых никто на это не уполномочивал, словом, свои люди, и вопли крестьян остались гласом вопиющего. Но всё же это вышло наружу, и крестьяне стали поднимать против Расторгуевых поход, говоря, что если власть их не уберёт, то мы сами их уберём. И председатель исполкома тов. Погорелов принялся за это дело. И когда устроили показательный суд, то оказалось, что представители от общества на суду сказали: «Нас встретили в поле, хорошо угостили, а год был голодный, мы и подписались к голому листу». И здесь, на суду, волнения крестьян заставили Расторгуевых и Долниковского отказаться от своих отрубов. Но они уже успели поэкслуатироватъ этот участок, отдавая мужикам на испольных началах (отдавая половину урожая), а крестьянство говорило: «Были помещики и опять помещики, а власть их покровительствует» [fn] Микляева М.М., Макаров Н.А. «История села Новый Курлак.» (Рукопись). С. 170-171[/fn]. Желающим отводили залежные земли – бывшие господские пастбища. Так как они располагались на значительном расстоянии от села, то люди переезжали на жительство поближе к своим участкам. В 1921 году возникло множество степных посёлков.

Решил попытать счастья и мой прапрадед Илья Кузьмич. Он переселился вместе со старшим братом Кондратом в урочище Попов Лог (окрестные земли принадлежали священникам). Посёлок же вскоре приобрёл народное название – Поповка.

Конечно, непросто было оставлять обжитое место. Прабабушка Екатерина Ивановна, семья которой тоже переехала из Нового Курлака на Поповку, вспоминает, что избы разбирали по брёвнышку и свозили на лошадях в голую степь. Не все успели справиться с постройкой нового жилья до зимы – зимовали в наскоро обустроенных землянках.

И всё же переселенцы чувствовали себя привольно: их на три года освободили от налогов. Старожилы Нового Курлака всегда с тёплым чувством говорят о поре новой экономической политики. Пожалуй, это были лучшие годы для крестьян во всём двадцатом веке.

Хлеб всегда достаётся трудно, но едва я спросила прабабушку: «Когда жилось лучше – до колхозов или при них?», она без колебаний сказала: «До». В наш разговор вступил её сын, мой дедушка:

– Мама, ты сама говорила, что работать было тяжело: вручную жать, складывать снопы, молотить.

– Пусть, – ответила прабабушка, – зато всё своё было. И спокойно. А в колхозы силком загоняли.

Поповка, в отличие от других степных посёлков, появившихся в начале 20-х годов, существует до сих пор. Собственно, сейчас это одна из улиц села Хлебородное.

Красиво и раздольно на Поповке. С одной стороны – чистая речушка Курлак, с другой – глубокий овраг. И кругом, до самого горизонта, – поля.

Здесь и осел на жительство мой прапрадед Илья Кузьмич Макаров.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день»

К 1929 году Илья Кузьмич обжился на Поповке. У него была изба-связь, три амбара, две коровы, 15 овец, 3 свиньи. Но самую большую ценность составляли две лошади. Их звали Пуля Старая и Пуля Молодая.

Дедушка рассказал мне, что они отличались необычайной резвостью, мчались с быстротой пули. Однажды Илья Кузьмич отправился с урожаем подсолнечника на маслобойку в село Архангельское за 20 километров. На обратном пути решил «отметить» удачную поездку в одном из придорожных трактиров. Пуля Молодая скинула подвыпившего хозяина с повозки и одна с запасом масла прискакала домой. Незадачливый ездок добирался пешком.

А весной 1929 года случилась беда – пожар. От тлевшей золы загорелась изба. Главное удалось спасти, но половина дома чернела обгоревшими брёвнами.

Этот пожар видится мне сейчас символом прощания поповских крестьян с вольной жизнью, хотя я, наверное, не имею права на подобные обобщения.

Осенью на Поповке организовали колхоз имени Луначарского. Илья Кузьмич поначалу не вступил в ряды колхозников: ему жаль было расстаться с дорогими Пулями.

Очень скоро активисты пришли к нему на подворье. Искали хлеб. «Шарили» в риге, но там была лишь яма с мёрзлой картошкой. Зерно лежало на виду, в амбаре, никто не додумался туда заглянуть. Потом его перепрятали; а часть Илья Кузьмич ночами перевёз на лодке к дочерям Марии и Ульяне, которые жили в соседних степных посёлках.

Прабабушка Екатерина Ивановна рассказывала, что её будущий муж Иван Ильич носил на работу белый хлеб из чистого утаённого зерна, тогда как другие ели замешанный на траве. Он стыдился своего «чистого» хлеба, старался, чтобы его ненароком не застали врасплох за обедом.

Затем у Макаровых отъяли обгоревшую половину избы, забрали два амбара. И Илья Кузьмич смекнул, что иного способа выжить, как вступить в колхоз, ему не остаётся. Коровы, овцы, свиньи и драгоценные Пули оказались на общем колхозном дворе.

А соседей кулачили, ссылали из села.

Я спросила у прабабушки, помнит ли она, как проходило раскулачивание.

– Конечно, помню, – сказала она. – Как не помнить. Прямо напротив нас жил Пронин Пётр Прокопьевич. У него была маленькая лавчонка – продавал всякую мелочь. Сам-то он был уже стариком. Признали кулаком — а какой он кулак? Семья большая: сыновья Ванька, Сашка, дочери Нинка да Санька.

Больше других зверствовали Калаев Иван Никитич и Калаев Федор.

Дело было зимой. Прониных прямо выгнали из избы. Мать-то их вышла, а дочери забились на печь. Калаев И.Н. схватил одну из них за косу и выволок за дверь. «Девки, видно, так надо. Пойдёмте – куда деваться», – сказала мать. Жили у каких-то родственников, а отца с сыновьями выслали.

В колхозе Илья Кузьмич дослужился до почётного членства в ревизионной комиссии, а затем работал сторожем при свиноферме.

Он не сопротивлялся переменам. Разве что про себя, может, и думал: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Безусловно, он вряд ли размышлял о том, что колхозы – это просто-напросто возвращение крепостного права, только с коммунистической «идеей».

Горькая веха

Мой дедушка Макаров Александр Иванович (1931 года рождения) на вою жизнь запомнил первый день Великой Отечественной войны.

22-е июня 1941 года было тёплым солнечным воскресеньем. Дедушка вместе с другими поповскими ребятишками играл в нехитрые детские игры на пригорке около колхозной конюшни. Кто-то не подчинился правилам игры, и ему в наказание намазали дёгтем голову.

Пришёл конюх Попков Антон Дмитриевич, добрейший человек. Он никогда не прогонял мальчишек от конюшни, а тут строго прикрикнул: «Расходитесь по домам!»

Подростки гурьбой спустились к посёлку и увидели, что люди почему-то спешат к правлению колхоза. Побежали и они. У правления уже шёл митинг. Выступал председатель Шубин Алексей Кузьмич. Он сказал, что из района сообщили о нападении Германии. Уверял, что это ненадолго.

На другое утро стали разносить повестки мужикам. Отбирали лучших лошадей для кавалерийских частей. Считалось, что кавалерия одолеет танки.

В первый же месяц войны на фронт отправились сын и три зятя Ильи Кузьмича. Самого его по старости (ему шёл 65-й год) не могли призвать. Потом забрали и младшего сына Николая.

Каждый день кого-то провожали. Каждый день слышался плач в притихшем сразу посёлке. А ведь приближалось время уборки хлеба. Женщины начали учиться косить. Девушки шли на курсы трактористов и комбайнёров.

Нашлась работа и Илье Кузьмичу. Он отбивал женщинам косы, учил их, как правильно метать стога.

В первые месяцы война была далеко и как бы не ощущалась. Но потом в Поповке стали появляться эвакуированные, которых привозили на подводах со станции Анна. Их рассказы об ужасах войны и первые похоронки показали, что нахлынувшая беда задержится надолго и горе не обойдёт ни один дом.

Жить тогда на селе было невыносимо трудно. По существу, деревню ничем не обеспечивали – каждый выживал как мог. Совсем не стало спичек, керосина, мыла, соли, хлеба. Избы освещали «коптушками», керосин для которых выпрашивали по бутылочке у трактористов. У стариков пошла в ход обожжённая вата. Огонь добывали при помощи камня и куска напильника. По утрам выходили во двор и смотрели, идёт ли у кого из соседей дым из трубы: К тем бежали за жаром для растопки. Вместо мыла использовали «щёлочь» – пропущенную через воду золу. Но никакая щёлочь, никакая прожарка не спасали от вшей. Человека ведь не прокипятишь.

Все были сильно истощены. Хлеба нет. Запасов с огорода хватало только до марта, в лучшем случае до апреля. Весной пробавлялись крапивой, лебедой, а если повезёт — мёрзлой картошкой и свёклой с прошлогодней пашни.

Особенно тяжёлым был 1942 год. Фронт находился совсем рядом: правобережную часть Воронежа заняли немцы, а оттуда до Поповки всего немногим более 100 километров. Поля в тот год почти не засевались. Был лозунг: «Ничего не оставлять врагу!» Технику (тракторы и комбайны) готовили к уничтожению. Насколько тракторов даже затопили в реке.

К счастью, фашистам не дали пройти дальше Воронежа. 25 января 1943 года город был освобождён нашими войсками.

Повезло жителям Поповки и с председателем колхоза. Далеко не в каждом селе можно было такого отыскать. Алексея Кузьмича Шубина по возрасту не взяли на фронт. Он отличался сметливостью, всегда старался управиться своими силами. В район сам редко ездил и не жаловал различных «уполномоченных», которые и в годы войны не прочь были поживиться за колхозный счёт. Никто никогда не замечал, чтобы от него пахло спиртным. Знал он и кузнечное, и слесарное, и плотничье дело. Колхозники уважали его и стремились угодить ему.

Рассказы дедушки, его двоюродных сестёр, прабабушки о повседневных нуждах в те суровые времена заставили меня по-иному осмыслить информацию о Великой Отечественной войне. Я поняла, что большего ужаса просто не может быть.

Мой прапрадед, семидесятилетний старик, место которому – уютная завалинка у избы, вынужден был работать от зари до зари. Его поставили мастером по ремонту шоссейной дороги Воронеж – Саратов. Зимой его бригада расчищала свой участок трассы от снега, летом заделывала выбоины, весной и осенью засыпала песком грязь. Самая важная задача стояла перед ним зимой 1943 года: в направлении Саратова двигались советские войска, чтобы завершить окружение вражеских сил под Сталинградом.

Годы Великой Отечественной войны были самой горькой вехой в жизни Ильи Кузьмича: погиб сын Николай, получили похоронки на мужей дочери Екатерина и Мария.

И радостным, и горестным днём было для семьи 9 мая 1945 года. Воспоминаний о невосполнимой утрате самых близких людей невозможно миновать.

Одинокая старость

Очень часто мне доводится слышать, что мы сейчас живём в трудное время, когда не хватает самого необходимого. Однако в свои 16 лет я ни разу не испытала, что такое голод. Наоборот, сколько я себя помню, мне всегда говорили: «Ешь больше! Почему ты так мало ешь?» Обычно в ответ на моём лице появляется мина недовольства.

А вот моя бабушка, Макарова Нина Григорьевна, десятилетней девочкой с радостью бы услышала такие слова в свой адрес. Но ей их никто не говорил.

1946 год выдался столь засушливым в Черноземье, что погиб почти весь урожай. А ведь с крестьян, невзирая на это, собирали, кроме денежного (хотя никаких денег за работу в колхозах не платили), и обязательный натуральный налог (чем не крепостной оброк?): 200 литров молока, 40 килограммов мяса, 100 штук яиц в год, шерсть, кожу.

Среди документов нашего школьного музея сохранились налоговые обязательства и квитанции об уплате налогов, выписанные на имя семьи Паниных – Тимофея Ивановича и Анны Андреевны. Из них можно узнать, какие поборы назначались государством в 1952-1953 годах. По подсчётам финансовых органов с каждой сотой гектара земли крестьянин получал 8 рублей дохода. 60 % от него он обязан был отдать государству. Никого не интересовало, насколько высоким оказался урожай.

Пережившие голод 1946/47 годов очевидцы говорили мне, что он был ещё более сильным, чем в войну. Снова люди радовались, если на столе у них оказывались крапива, лебеда, лепёшки из просяной лузги. А власти вели непримиримую борьбу с «недоимщиками».

До недавней поры мне было непонятно, почему моя бабушка сажает так много картошки. Осенью нам приходится тяжко. Конечно, излишки можно продать. Но моя бабушка – человек далеко не меркантильный. Каждый раз она заверяет нас, что картофельная плантация непременно сократится, но на следующий год всё повторяется.

Причины «жадности» бабушки стали мне ясны после её рассказа о голоде 1946 года. Она была болезненной, слабой девочкой, младшей в семье, и выжила тогда только благодаря тому, что её бабушка подкармливала любимицу картошкой, которую она украдкой вынимала из щей и прятала в глубоком кармане юбки. Старшие братья и сестра роптали, догадываясь о тайном пайке.

Видимо, где-то в подсознании у бабушки живут воспоминания о перенесённых лишениях, она боится, что картошка не уродится. Для неё это, наверное, означает неизбежный голод.

Пожалуй, этот эпизод из жизни моей бабушки не имеет никакого отношения к Макарову Илье Кузьмичу, но ведь и он жил в то время. Ему, одинокому старику, приходилось очень туго.

Да, прапрадеду выпала одинокая старость. Жена умерла ещё до войны, в 1939 году. До 1945 года Илья Кузьмич жил с семьёй сына Ивана, но затем их отношения не заладились. Иван Ильич перебрался в Новый Курлак, а прапрадед ушёл к сожительнице, некой Малаховой, по прозвищу Монашиха. Но и там его не жаловали. Дети Монашихи не садились вместе с ним за стол – «гребовали». Для ночёвки Илье Кузьмичу отвели амбар, где он сложил маленькую печку.

Чтобы как-то сводить концы с концами, прапрадед до последних дней должен был держать и обихаживать хозяйство: корову, овец, свиней.

Никаких денег от государства, кроме пособия на погибшего сына, он не получал, да и то лишь с 1958 года.

Умер Илья Кузьмич «на ходу», от инсульта, в ноябре 1962 года. Похоронен на поповском кладбище.

Аверс

В романе М.А. Шолохова «Тихий Дон» выведены два типа Георгиевских кавалеров. Один, казак по фамилии Крючков, в самом начале первой мировой войны в случайном столкновении оказался среди группы однополчан, отразивших наскок противника. При этом был убит немецкий офицер. Крючкова, любимчика командира сотни, представили к награде, хотя в той бестолково-суматошной схватке он играл отнюдь не главную роль. Новоиспечённый герой всё оставшееся время войны просидел в штабе и получил ещё три креста за то, что на него, как на породистого льва в зоопарке, приезжали посмотреть влиятельные господа и их впечатлительные жёны. Его фотографии украшали первые страницы газет и журналов, а однажды на него соизволил взглянуть сам государь-император.

А Григорий Мелехов «крепко берёг… казачью честь, ловил случай выказать беззаветную храбрость, рисковал, сумасбродничал, ходил переодетым в тыл к австрийцам, снимал без крови заставы… и чувствовал, что ушла безвозвратно та боль по человеку, которая давила его в первые дни войны» [fn] Шолохов М.А. Тихий Дон. М., 1987. С. 400. [/fn].

Свои четыре Георгиевских креста он заслужил каждодневной отвагой, отвагой по обязанности и чести.

Меня, безусловно, заинтересовало, за что так высоко оценили ратные деяния моего прапрадеда Макарова Ильи Кузьмича, что за подвиги он совершил. Кроме Георгиевских крестов всех четырёх степеней его наградили ещё и медалью «За храбрость».

Император Александр I, учредивший высший солдатский знак отличия, в своём повелении от 13 февраля 1807 года разъяснял, что эта награда жаловалась за «взятие в плен вражеского офицера или знамени; спасение офицера или генерала; первым во взятии крепостей или при вылазках; уничтожение вражеского орудия; потопление его корабля; первым на абордаже; за отличие при переправах. Сей знак отличия приобретается только в поле сражения, при обороне крепостей и на водах. Он даётся тем из нижних чинов в сухопутных и морских войсках Наших, кои действительно служа, отличаются противу неприятеля отменной храбростью» [fn]Кузнецов А.А. Награды. Энциклопедический путеводитель по истории российских наград. М., 1999. С. 452 [/fn].

Я знаю, что фотографии Ильи Кузьмича не мелькали на страницах газет (если бы было наоборот, то в семье об этом бы говорилось, однако никто из многочисленных внуков героя, с кем мне довелось беседовать, ни упомянул об этом). Значит, награды он получил по заслугам. Мой дедушка отлично помнит кресты и медаль своего деда. Он утверждает, что «Георгии» 4-й и 3-й степени были серебряными, а 2-й и 1-й — золотыми.

Правда, я не уверена, что содержание драгоценных металлов в наградах прапрадеда было стопроцентным. Я прочитала, что уже с июня 1915 года в кресты 2-й и 1-й степени стали добавлять серебро и медь, а с октября 1916 года Георгиевские кресты изготовляли и вовсе из недрагоценных металлов. Не по силам оказалась война за «врата Цареграда» для России-матушки…

К сожалению, дедушка почти ничего не смог рассказать о подвигах Ильи Кузьмича, потому что тот не относился к числу хвастунов и вообще был неразговорчивым, не любил вспоминать о войне: в годы «триумфального шествия советской власти» выпячивать наружу подвиги во время «империалистической» было невыгодно, а порой и небезопасно.

Известно лишь, что Илья Кузьмич служил в разведке и, следовательно, постоянно подвергался опасности. Я могла бы сочинить, что прапрадед брал сотни «языков», выведывал бесценную информацию о расположении и численности войск противника, а однажды пленил самого главного вражеского генерала. Но я не стану этого делать.

Достоверно, что последний крест (1-й степени) прапрадеду дали за… находку остальных. Произошло это так. Илья Кузьмич отправился на очередное задание в тыл врага. И обронил драгоценные регалии, которые всегда носил с собой. А когда уже в родной землянке объявилась пропажа, он немедля ринулся назад, в неприятельское логово. Он, конечно, многим при этом рисковал, боевые товарищи пытались отговорить его, однако потеря наград была для него в тот момент страшнее смерти. Он нашёл свои кресты и остался невредим. За храбрость начальство представило его к награждению.

Эти кресты могли бы сейчас лежать передо мной на столе, так как мои прадедушка, дедушка и крёстный – прямые наследники по мужской линии. Но крестов здесь нет, а где они – один Всевышний ведает. Может, они хранятся в стеклянных коробочках какого-нибудь музея или до сих пор заточены на дне замшелого сундука зловредной Монашихи, которая после смерти Ильи Кузьмича ловко прибрала к рукам всё нажитое им добро. А может, из них сделана ослепительно сверкающая на солнце улыбка моей мамы…

Отрадно, что один из крестов (серебряный) пошёл на благое дело: его прапрадед пожертвовал забредшим на Поповку погорельцам из дальнего села.

Реверс

Признаюсь, у меня был соблазн изобразить прапрадеда неким былинным богатырём, без единой червоточинки, но ведь он – обычный, простой русский мужик. И далеко не безгрешный.

Прабабушка, внуки Ильи Кузьмича говорили со мной весьма откровенно, мне пришлось услышать от них немало нелестных отзывов о Георгиевском кавалере. В повседневной жизни он не слишком походил на рыцаря без страха и упрёка.

«Грубый был и пьяница», – сразу же на мой вопрос о характере Ильи Кузьмича заявила прабабушка Екатерина Ивановна. «И бабник», – добавила стоявшая рядом внучка Ильи Кузьмича Анастасия Васильевна Кузнецова. Другая его внучка говорила мне, что прапрадед отличался сильной угрюмостью – но только когда был трезвый. Под действием алкоголя мгновенно преображался: шутил, смеялся и добрел.

Пьянство стало причиной самого, наверное, неприятного момента в жизни прапрадеда. В 1920 году его по решению схода провели по селу с двумя четвертями (трёхлитровая бутыль), повешенными на грудь и спину. Прабабушка сказала, что таким образом с ним кто-то свёл счёты.

Незадолго до этого Илья Кузьмич был председателем волисполкома, зачастую случались конфликты. Безусловно, пристрастие к зелёному змию за ним водилось, но всё же самым горьким пьяницей он не был. Где пьянка, там и дебош. Прапрадед был отчаянным драчуном. «Один раз – сроду не забуду, – рассказывала А.В. Кузнецова, – дрались они с дядей Ваней на суднице. А на лавке стояли горшок с квасом, квашеная капуста, ведра с водой. Всё так и полетело вверх тормашками. Бабка только охала».

Частенько Илья Кузьмич бивал жену. Но она не роптала. «Мой дед – не человек — артист», – любила она повторять.

Отнюдь не просто складывались у прапрадеда отношения с детьми, особенно с сыновьями. Со старшим, Александром, разрыв произошёл в начале двадцатых годов. Так уж получилось, что у отца и взрослого уже сына оказалась одна и та же «ухажёрка» по прозвищу Курчиха.

Александр был вынужден уйти из отчего дома. Лишь мать выбежала на дорогу, сунув в руки сына узелок с хлебом. За это она была потом жестоко избита.

А Лексатка, как звали в семье старшего сына, лишь однажды при жизни отца приезжал в родное село – очень хотелось повидать мать. «Дорогая моя, – говорил он, – я никак не могу на тебя наглядеться». В 1962 году он не приехал на похороны отца, сославшись на то, что и сам уже смотрит в могилу. На самом деле в его душе слишком глубоко укоренилась давняя обида.

С другим сыном, Иваном, Илья Кузьмич судился из-за имущества. В итоге ему достались амбар, зерно, овцы. Избу по суду оставили Ивану Ильичу.

Таким неуживчивым был мой прапрадед. Поэтому и доживать свой век ему пришлось не у родимых деток, а в доме хитрой сожительницы.

Мне нелегко было писать о грехах прапрадеда, но всё-таки я, уподобившись Гаю Светонию Транквиллу, решила осветить и его поступки, достойные похвалы, и его пороки.

Дети

Удивительно – из семерых детей Ильи Кузьмича только трое остались жить вблизи родных мест: дочь Екатерина на Поповке, дочь Мария в Хлебородном, сын Иван в Новом Курлаке. Четверо разлетелись по огромной стране: Александр обосновался на Украине, в Луганске, Ульяна оказалась в казахстанском городе Караганда, Евдокия в Подмосковье. Николай, погибший на войне, тоже вряд бы вернулся в Воронежскую область, ведь до войны он учился в военно-медицинской академии в Ленинграде.

Удивительно потому, что им правдами и неправдами удалось преодолеть драконовские крепостнические уложения советской власти, по которым деревенским жителям не выдавались паспорта. Среди документов, хранящихся в архиве местной сельской администрации, я находила справки конца 50-х годов, с такой формулировкой: «Отпущен на работу в Пугачёвский совхоз». То есть сельсовет решал, кому дать «вольную», а кому нет.

Но не напрасно говорят: «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше». И дети Ильи Кузьмича искали для себя лучшей доли, хоть и, судя по семейной переписке; не всегда находили. До сих пор у моей прабабушки за божницей лежат старые письма и поздравительные открытки к 1 мая, годовщинам революции, Новому году, отправленные из Ворошиловграда, Караганды, подмосковного Раменского.

Среди судеб детей Ильи Кузьмича особняком стоит короткая биография Николая, который был любимцем и главной надеждой семьи.

О нём с большой нежностью отзывается прабабушка: «Колька наш дюже умственный был, дисциплинированный».

Лаконичные строки из районной Книги памяти, изданной в 1993 году к пятидесятилетию Победы, гласят «Макаров Николай Ильич, 1918 г.р., ст. лейтенант, 19 октября 1944 г. погиб в бою, захоронен: братское воинское Ауструлен, Добельский район, Латвия»[fn] Книга памяти о воинах-воронежцах, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны в 1941-1945 годах. Аннинский район. – Воронеж, 1993. С. 206 [/fn].

Я часто рассматриваю увеличенный портрет Николая, стоящий на столе в доме прабабушки. Пытливый взгляд исподлобья, пышный, зачёсанный назад по моде 30-х годов чуб. Во всём облике чувствуется уверенность в себе. Такие люди самостоятельно прокладывают дорогу в жизни

Рос Колька, как большинство мальчишек, озорником. Любил учиться, и науки давались ему легко. Закончив четырехклассную начальную школу в селе Хлебородное, он перебрался к старшей сестре в Новый Курлак. Там в барской усадьбе Станкевичей в 1926 году открыли ШКМ – школу крестьянской молодёжи. Николай числился среди лучших учеников, но из школы через год ушёл. Сестра без мужа воспитывала двух дочерей, одолевали нищета, клопы и вши. Двенадцатилетний паренёк спасовал тогда перед трудностями, вернулся в отчий дом.

Вскоре на Поповку приехал классный руководитель Коли. «Мальчик одарён. Ему нужно обязательно продолжить учёбу», – убеждал он родителей. Школа помогла найти квартиру. Николай с отличием закончил семилетку. Мечтал о высшем образовании. Такая возможность существовала: надо было отучиться в политпросветучилище в районном центре – Анне. Для поступления туда требовалось направление из колхоза.

Талантам всегда тяжело. Находятся завистники, недоброжелатели. На общем колхозном собрании выступила некая Шубина, обладавшая, по словам прабабушки, гнусавым голосом. «Его отец царский заслужник. У него кресты. Не давать направления», – шумела она. Домой Николай пришёл в слезах.

«И зачем ты только эти кресты завоёвывал!» – со злостью бросил он отцу. Дело всё-таки уладили. В 1938 году Николай уехал в Ленинград и без труда поступил в Военно-медицинскую академию. У прабабушки сохранилась фотография, которую прислал из Ленинграда её деверь. Молоденький курсант выступает на научном студенческом семинаре. «На память дорогим родителям», – написано на обороте. Матери, Евдокии Антоновне, не довелось больше свидеться с младшеньким: она умерла в феврале 1939 года.

После первого курса академии Николая перевели в военно-политическое училище города Новосибирска – видимо, руководство страны чувствовало, что война неизбежна и готовила политкадры.

Началась война. Николай оказался в блокадном Ленинграде. Летом 1942 года ему дали пятидневный отпуск. В последний раз он побывал на родине, увидел старенького уже отца, сестёр. Встречался с любимой девушкой.

Требовались квалифицированные военные, и его направили в Высшую офицерскую школу в город Муром. В должности начальника связи армии в октябре 1944 года поехал на передовую.

В войне наступил очевидный перелом. Хотелось побыстрее разделаться с фашистами, возвратиться к учёбе на военврача…

Под Ригой советский эшелон попал под бомбёжку немцев. Николаю в день гибели не исполнилось и двадцати шести лет.

Итоги

В коробке из-под утюга, куда моя прабабушка складывает различные квитанции и фотографии, отыскался всего лишь один снимок Ильи а Макарова. С него смотрит, улыбаясь и щурясь, морщинистый седобородый старик. А когда-то у него были чёрные («жуковые», по выражению прабабушки) волосы и ярко-голубые глаза, поблекшие к старости.

Прапрадеду судьба отпустила долгий по нашим представлениям срок. Он не догадывался о том, что был творцом истории.

Человек в истории – это песчинка в океане? Но не из песчинок ли слагается монолит океанского дна?

Как бы то ни было, но тему «Человек в истории» я никогда бы не стала рассматривать с позиции «Великие личности – локомотивы истории».

Мой прапрадед умер задолго до моего рождения, поэтому я завидую маме. Она, порывшись в памяти, имеет право сказать: «Вижу будто в тумане: сидит дед старый-престарый на лавочке у плетня».

Я не могу прийти к однозначным суждениям о моём прапрадеде. Да, он герой, собственной отвагой заслуживший почести (правда, никаких благ они ему не принесли). Но этот же герой был тираном в семье.

И всё-таки ещё раз хочется повторить: хорошо, что он был на свете, ведь в ином случае не было бы меня.

Пусть меня назовут нескромной, но я ощущаю себя человеком, значимым для истории. Я, конечно, ничего особенного не совершила, но как знать – может, в конце XXI века организуют подобный конкурс, и по истории моей жизни моя праправнучка будет рассуждать об истории России очередного столетия.

Мы советуем
1 апреля 2011