Пусть будет дверь открыта. Интервью с архитектором офиса «Мемориала»

14 февраля 2022

Больше 10 лет офис Международного Мемориала на Каретном ряду, с его знаменитым конференц-залом, оформленным в стиле лагеря с вышками, был важной точкой на культурной карте Москвы. Здесь проходили кинопоказы, конференции, круглые столы, почти всегда параллельно шло несколько выставок, сюда же приходили люди, которые пытались узнать судьбу своих предков. Сейчас, с ликвидацией Международного Мемориала по решению Верховного суда, перспективы этого культурного центра туманны. «Уроки истории» поговорили с Петром Пастернаком — архитектором, который проектировал офис, — о том, как все начиналось.

В 2011 году «Мемориал» переехал в новое здание на Каретном Ряду. Новое помещение открыло новые возможности – «Мемориал» смог расширить свою работу, и его офис быстро стал одним из центров общественной и интеллектуальной жизни Москвы.

Не в последнюю очередь этому способствовала организация пространства в новом здании. Проектировщикам и оформителям удалось решить сложную задачу – создать пластичное и современное пространство, органично объединяющее разные части «Мемориала», всегда готовое стать площадкой для новых и традиционных мемориальских активностей.

Снаружи выглядящий как обычный этаж старого московского дома, «Мемориал» вместил неожиданно много пространств. Перечислим лишь некоторые из них: кабинеты сотрудников – историков и правозащитников; библиотеку и читальный зал; архив и музейные фонды; коридор, всегда готовый стать выставочным залом; и самое, пожалуй, известное и любимое посетителями мемориальское пространство – конференц-зал.

Если бы «Мемориал» был кинофестивалем, а я председателем жюри, я бы отдала конференц-залу призы сразу в нескольких номинациях, и в первую очередь – «приз зрительских симпатий». Этот необычного дизайна мобильный зал-трансформер гибко подстраивается под любые вызовы и легко может становиться чем угодно: пресс-центром, залом для презентаций, киноклубом, зоной лекториев или семинаров, площадкой для проведения рабочих встреч или местом для отмечания памятных мемориальских дат… Тут я, пожалуй, остановлюсь, потому что перечислить все перевоплощения, которые происходили с этим залом на протяжении всей его десятилетней жизни, наверное, невозможно. Да и не нужно. Потому что при всем разнообразии его трансформаций главное в нем то, что он всегда остается самим собой маленьким островом свободы, открытости и доброжелательности. Так же, как и сам «Мемориал».

Конференц-зал – еще и экспериментальная площадка. Здесь часто задумываются и отыгрываются в «пилотном» варианте замыслы и разработки, которые потом становятся большими мемориальскими проектами. Можно сказать, что конференц-зал – модель и витрина деятельности «Мемориала», огромными своими окнами объединяющая его с московским пространством.

О том, как задумывалась и создавалась эта территория свободы, мы поговорили с Петром Пастернаком, театральным художником, автором идей оформления интерьеров «Мемориала». Ниже – комментарий члена правления «Мемориала» Светланы Алексеевны Ганнушкиной, которая принимала участие в борьбе за новое здание.

День рождения «Мемориала»

 Когда «Мемориал» получил новое здание на Каретном Ряду, Вам предложили придумать идеи для оформления его интерьеров. Кажется, до этого у Вас был опыт работы театральным художником и оформителем клубных пространств. Можете рассказать подробнее, чем Вы занимались до «Мемориала» и почему мемориальцы обратились к Вам? Насколько неожиданным было это предложение?

Я начинал работать театральным художником, но больших собственных спектаклей в крупных театрах у меня не было. Я был ассистентом у своего учителя живописи Бориса Георгиевича Биргера, и в его современниковских спектаклях участвовал как макетчик.

Петр Пастернак

Потом работал главным художником в театре Розовского два первых года самостоятельной жизни этого театра. Все было почти бесплатно, без затрат на материалы, без мастеров-изготовителей декораций. Мне помогали актеры, и это была общая прекрасная каша.

А общественными интерьерами я начал заниматься после того, как в 80-х – 90-х годах работал художником в маленьком театрике, который жил практически все время на гастролях. Я отваливался тогда от театра и занялся интерьерами всяких общественных заведений, в основном кабаков, поскольку это было самым денежным. Но и кабаки эти в то время были забавными. Они задумывались не столько для того чтобы хорошо кормить, сколько для того чтобы хорошо торговать книжками или музыкой.

– Насколько я знаю, среди этих «кабаков» был и ОГИ в Потаповском переулке?

– Да. Есть три Димы, которые устроили ОГИ: Дима Ицкович, издатель, Митя Борисов, практически мой брат, и третий Дима, Ольшанский. Для них я с 90-х годов много чего делал. ОГИ в Потаповском был уже вторым нашим совместным проектом, первый был просто в квартире у Димы Ольшанского, поскольку квартира была на первом этаже, и можно было через окно черного хода туда входить прямо с улицы. Заведение просуществовало очень недолго. Денег не было никаких, хозяева на время стали рабочими, и я вместе с ними. В квартире вообще не было никакой мебели, какие-то книжные полки из поддонов, стоящих боком… В общем, забавная была жизнь и работа.

И в какой-то момент Дима Ицкович, который был и остается большим другом Елены Борисовны Жемковой, позвонил мне и спросил разрешения нас свести. И свел. Вот так я получил это предложение.

– А помните, что Вы почувствовали, когда его получили?

– Очень обрадовался.

– Вы до этого были знакомы с мемориальцами?

– Нет. Но мои родители, Евгений Борисович и Елена Владимировна, были хорошо знакомы с Арсением Борисовичем Рогинским, а Никита Глебович Охотин, который тогда был директором музея «Мемориала», – мой двоюродный дядя. Так что «Мемориал» был совсем рядом, но я туда не попадал, просто потому что тогда не был еще нужен. А после того как Ицкович познакомил меня с Еленой Борисовной, я начал там подвизаться.

– Это в каком году было?

– Кажется, в 2005-м. Они тогда только получили это здание.

– Как звучали пожелания заказчиков? Что предполагалось сделать в новом помещении?

– Переезд в новое помещение был вызван жуткой теснотой старого здания. А тут мемориальцы получили два с лишним этажа большой площади, где смогли разместить нормальное хранилище, запасники и все прочее. Конференц-зал в старом здании тоже был, но он там с ужасно низкими потолками, а кроме того зарос всякими жителями и перестал выполнять свою конференц-зальскую функцию. То есть для собраний нужно было искать время, когда там не сидит за работой двадцать волонтеров, и неволонтеров тоже…

В новом здании в результате тоже оказалось тесно, но по крайней мере там удалось все разместить, и появилось три общественных пространства: конференц-зал, выставочный зал и широкий коридор, который тоже выполняет роль выставочного пространства.

– Какое пространство Вам досталось в работу? Нуждалось ли оно в перепланировке?

– Это дом, построенный для работников Большого театра. Весь его нижний этаж занимали какие-то общественные помещения, кажется магазины. Все они достались «Мемориалу». В перепланировке помещение особенно не нуждалось – «Мемориал» специально искал такое, чтобы изменения были минимальными.

– Вы помните, как оно выглядело, когда Вы увидели его впервые?

– Когда я туда пришел, там были голые стены, больше ничего. Может быть, уже был вывезен мусор. Потом долго шла всякая бумажная работа: проектирование, распределение площадей и тому подобное.

– Наверное, задачи, которые перед Вами стояли, несли в себе много вызовов. Создание современного комфортного пространства для сотрудников, посетителей, библиотеки, архива и много чего еще… Вас не испугал масштаб работы?

– Нет. Для меня все это было и остается очень важным и нужным. Но главное – для меня это было очень почетно. Ведь я оканчивал театральный институт, и макеты умею делать приличные, то есть я – технический художник. До этого мне приходилось удовлетворять такие… «животно-потребительские» интересы, хотя я работал на довольно близких друзей, которые меня этим кормили и звали меня именно потому, что представляли себе, чего от меня ждать. Но, конечно, «Мемориал» – совсем другая история.

– Как происходило общение с мемориальцами?

– Мне кажется, что главное мое умение – выслушать все, что от меня хотят, и постараться удовлетворить это простейшими способами. И здесь моя задача была – выслушать, как заказчик представляет себе результат, и придумать наипростейшее решение.

Мне звонили и говорили – Петя, можете прийти, у нас есть некоторые соображения. Я приходил, мне давали новое задание, при этом присутствовали и в этом участвовали все – Елена Борисовна [Жемкова, исполнительный директор], Ирина Степановна [Островская, член правления], Алена Геннадьевна [Козлова, директор архива] и еще многие другие сидели и высказывали свои соображения и пожелания. Они сами придумывали, кого куда посадят из сотрудников, какие пространства под какие помещения отдадут…

Правильно ли я понимаю, что Вы занимались и планировкой, и интерьерами?

– Да, кажется, тогда же я сделал увеличенный план БТИ, и мемориальцы вносили в него поправки. Так что все интерьерные вопросы решались вместе со мной, включая выкраску стен и плитку на полу.

– Сколько длилась работа?

– Около шести лет. Новое здание «Мемориала» открылось для посетителей в 2011 году.

– Вам кто-то помогал на этом проекте?

– Главным моим напарником был Валентин Анатольевич Гринчук. Он многое придумывал, спрашивая меня, что бы я предложил. Он трепетно относится ко мне и к моим техническим способностям, хотя сам очень хорошо во всем разбирается.

– Были ли какие-то ограничения? Дом же ведомственный, раз он принадлежал Большому театру? Жильцы не были против такого соседства?

– Не знаю. Я на их месте был бы рад такому соседству.

– В этом проекте применены нестандартные решения типа пандусов и подъемников. На них нужно было получать разрешение?

– Нет. Кажется, они всеми очень приветствовались.

– А чиновники шли навстречу при всяких утверждениях?

– Нет, никто особенно не шел навстречу. У нас были попытки утвердить изменения фасада, но, когда стало понятно, что для этого нужно будет полтора года раз в две недели бегать на встречи в Моспроект, выслушивать их предложения и поправки, то от этих изменений отказались.

– Давайте поговорим об интерьере любимого всеми конференц-зала. Он получился сдержанным и вместе с тем эмоционально напряженным. Как возникли все эти детали, восходящие к теме ГУЛАГа – прожектора, отсылающие к лагерным вышкам, лестницы и ограждения, напоминающие о вагонах, в которых перевозили заключенных? Вы с самого начала это придумали?

– Пожалуй, да. Это все, конечно, обсуждалось, но я с самого начала решил, что надо плясать от вагонов. Вначале мне казалось, что это будет «столыпин». Знаете, как выглядел столыпинский вагон? «Столыпин» с зарешеченными окнами – это просто старый пассажирский вагон с тамбурами. Название появилось, когда в ходе своей аграрной реформы Пётр Столыпин переселял крестьян из голодных губерний на необжитые земли. Реформа привела к большому, почти безнасильственному переселению крестьян. Так что это были обычные для того времени пассажирские вагоны. Потом в них стали перевозить зеков.

Но от этой идеи я отказался – «столыпин» не так выразителен, и он неудобен в интерьере. Вот смотрите [показывает рисунки], это – столыпинский вагон, а это – стена телячьего вагона, в которых тоже перевозили заключенных.

– Телячий, мне кажется, более графичный.

– Да, да, видите: глухие стены и двери между фермами, от которых я в результате отказался, хотя думал, что как раз на уличном фасаде, в простенках, будут глухие куски.

В зале наверху, на балконе, получилось достаточно места, чтоб можно было свободно сидеть, ну и стоять пригнувшись. Там, помнится, получилось метр семьдесят…

Фоторепортаж о въезде «Мемориала» в новое здание. Журнал «Большой город»

Фоторепортаж о въезде «Мемориала» в новое здание. Журнал «Большой город»

– Некрупные особи вроде меня вполне помещаются. Но там же места для зрителей в основном, так что высота не так важна…

– Мне театральный опыт подсказывал, что наверху может получиться достаточная высота. Полная высота зала больше двух человеческих ростов.

А возможности реализации в интерьере всех этих конструкций из металла и сетки Вам тоже театральный опыт подсказал?

– Нет, это во время работы над вторым ОГИ в Потаповском я научился варить всякие железные штуки. Из строительной арматуры и водопроводных труб мы с помощником делали тамошнюю железную мебель. В «Мемориале» этот язык понравился. Вот и появились фермы товарных вагонов и арматурная сетка. И рыжая, почти красная грунтовка по металлу.

– Помните, что было самым сложным в работе?

– Мы долго думали над освещением в конференц-зале. Там висят четыре больших фонаря, как на «зоне», но они дают плохой свет. Я думал, что на балке над сценой можно будет повесить обычное сценическое освещение – набор маленьких театральных софитов. Но потом Валентин Анатольевич собрал под потолком волшебные рамы, которые засвечивают весь зал ровным светом, и никакие игры в театр стали не нужны. И слава богу, ведь театральный свет – очень капризная вещь. Он предназначен только для темного помещения, а с открытыми большими окнами он не работает. Хотя Театр.doc, кажется, что-то играл на этой сцене, то есть она подходит для разных задач.

– Вы упомянули, что любите принимать участие в стройке, что-то колотить… В мемориальской стройке тоже участвовали лично?

– Я очень люблю такую работу, но на этой стройке я ничего не колотил. Там работала серьезная строительная бригада, в деятельности которой я участвовал только планировками, эскизами укладки плитки в коридорах и выкрасками для стен. Для изготовления железных конструкций на строительстве появился очень славный мастер Сергей из большой сварочной конторы, который звал меня, когда у него были вопросы по моим, достаточно условным, картинкам. Он же гнул и привозил из цеха уже готовые железки. Мне кажется, ему тоже нравилось, что все так просто можно было сделать, без всяких ЧПУ-станков.

– Я сейчас читаю книгу одного польского автора о дизайне, и там вдруг встретилась цитата из воспоминаний Арсения Рогинского о лагере, о том, как ему в лагере не хватало цвета. Все вокруг казалось тускло-серым, как лагерный бушлат, и он даже просил присылать ему с воли цветные картинки… В мемориальском дизайне цвет играет важную роль. Он тут как раз не тусклый, а сложных богатых оттенков – бордовый, графитовый, молочный… Как они появились? Принимал ли Арсений Борисович участие в обсуждении цветовых решений?

– Арсений Борисович в обсуждении цветовых решений не участвовал, он ходил курить со мной на улицу, и там у нас были очень интересные разговоры – он рассказывал о своих исторических находках, еще о чем-то… Но со всеми остальными сотрудниками, конечно, это обсуждалось.

Вообще вопросы возникали всегда. Например, когда надо было красить стены. Было несколько совещаний со всеми вместе. Я красил большие куски ватмана разными, мной составленными, колерами, приносил. Мы все вместе прикладывали листы к стене и смотрели. Зеленоватые мне казались лучше подходящими к моим красным железякам. В результате зеленоватым, помнится, первое время был конференц-зал, а потом все перешло в бежевый. И мои красные железки перестали быть такими контрастными, как мне поначалу хотелось. Но я рад, что все так получилось. Когда мне говорят, чтобы я что-то переделывал, я с удовольствием соглашаюсь, не отстаиваю свое, потому что очень боюсь ответственности и не хочу ни на чем настаивать.

Арсений Рогинский и Людмила Алексеева в конференц-зале

Арсений Рогинский и Людмила Алексеева в конференц-зале

Арсений Рогинский в архиве «Мемориала»

Арсений Рогинский в архиве «Мемориала»

– На примере мемориальских помещений можно проводить мастер-классы по эргономике. Здесь много продуманных деталей – сцена в конференц-зале, она же – хранилище складных стульев; пандусы, подъемник, туалеты для людей с особыми потребностями… В основе организации пространства та же идея уважения к человеку, которая лежит в основе самого «Мемориала»?

– Ну это – в основном заслуга Валентина Анатольевича. Хотя все в «Мемориале» к этому небезразличны. Небезразличны к старикам, которые приезжают туда на колясках, и покупают бешеный лифт, который ездит по лестнице черного хода, и так далее. Они все время придумывали, как это лучше устроить, какими способами, и радовались, когда это удавалось.

– Не было ли идеи стилизовать и вход в «Мемориал»?

– Да, я думал, что можно сделать вместо гранитного цоколя железный, раздробить окна конференц-зала на треугольные секции, поменять переплет, сделать его вагонообразным… Но потом, когда стало понятно, что утверждение изменений на фасаде потребует множества тягомотных согласований, от этого отказались.

– Были ли еще важные идеи, от которых пришлось отказаться?

– Все мои задачи были утилитарны, а идеи декоративны. Ничего кроме железа на стенах я сам не придумал… В 2011 году, уже после открытия, мы с Никитой Глебовичем Охотиным думали над устройством музея, который предполагалось сделать в подвале, там, где теперь выставочный зал. Я собирался нагородить там двухэтажные, такие же как в конференц-зале, графические истории, а Никита как книжный человек хотел, чтоб это больше напоминало библиотеку… Но, слава богу, ничего из этого не получилась, потому что теперь в этом пространстве Кирилл Асс и другие прекрасные художники могут делать неописуемой красоты выставки.

– Мне кажется, в целом получилась история о том, что «Мемориал» располагает к себе не только удивительной атмосферой, созданной его сотрудниками, но и самой организацией пространства. Двери «Мемориала» пока открыты, хотя год десятилетия переезда заканчивается печально – суд принял решение о ликвидации двух «Мемориалов». Готовясь к нашей встрече, я нашла репортаж о новоселье. Там есть слова Арсения Борисовича – он выражал надежду, что наличие своего здания сможет стать гарантией неприкосновенности…

– Всё очень страшно, но пока есть место, где мемориальцы могут собираться и работать, а посетители и друзья «Мемориала» могут туда приходить и участвовать в его жизни. Ничего веселого от процедуры ликвидации ждать не приходится, но и биться головой об стену рановато. И мемориальцы этого, к счастью, и не делают.

Комментарий Светланы Алексеевны Ганнушкиной, члена правления «Мемориала»:

Это кооперативный дом Большого театра, один из первых, если я не ошибаюсь, кооперативов, которые появились в Москве. Мой двоюродный брат, художник Евгений Ганнушкин, вступил в этот кооператив. Чтоб вступить в него, между прочим, нужно было сдать свою комнату в нашей квартире, превратившейся в коммуналку, и три года снимать жилье. Когда его не стало, квартира осталась семье его сына, и членом кооператива стал Алексей Ганнушкин. Жильцы дома члены кооператива – должны были дать согласие на то, чтобы «Мемориал» занял и по-своему переустроил часть помещений. На Правлении Арсений Рогинский и Елена Жемкова рассказали о проблемах с членами кооператива и их сомнениях на наш счет.

Мы пошли к председателю правления кооператива – милая дама встретила нас не слишком приветливо. Стало понятно, что надо говорить с членами кооператива и объяснять им, чем занимается организация, которая будет с ними соседствовать. Я позвонила Алеше и поговорила с ним. Оказалось, что он с детства знаком с нашей собеседницей и готов ей и другим членам кооператива рассказать о нас.

Короче говоря, число сторонников «Мемориала» оказалось на голосовании достаточным для нашего вселения.

Внутреннее оформление нашего пространства их не интересовало, но на аналогичное оформление внешней части здания они не согласились: сказали, что не хотят, чтобы их двор выглядел как лагерь. И надо сказать, что я была бы готова с ними согласиться. Без сомнения, среди членов кооператива есть те, чьи родственники были репрессированы. Но не большая радость вспоминать о репрессиях каждый день. Они не хотели, чтобы их дети гуляли во дворе, похожем на зону.

Беседовала Ольга Канунникова

Фото: личный архив Петра Пастернака, Марк Боярский, ФБ «Международного Мемориала», ФБ Александры Поливановой, bg.ru

Мы советуем
14 февраля 2022