Памяти Екатерины Стариковой

30 сентября 2021

В апреле этого года умерла Екатерина Васильевна Старикова — писатель, литературовед, критик, честный и мужественный свидетель двадцатого века. Екатерина Васильевна не дожила трех лет до своего столетия. «Мемориал» успел записать несколько ее воспоминаний — о детстве 30-х годов, о дне смерти Сталина и о ХХ съезде.

Екатерина Васильевна Старикова родилась в Москве. Окончила филологический факультет МГУ. Во время оттепели сотрудничала как критик в «Новом мире» Твардовского и в «Знамени». Один из первых исследователей деревенской прозы, автор нескольких литературоведческих книг, а также двух книг воспоминаний — «В наших переулках» и «Сориа-Мориа». Редактор-составитель книги памяти своего мужа, переводчика Соломона Апта, «С. Апт о себе и других. Другие — о С. Апте».

Екатерина Васильевна Старикова, как и ее муж Соломон Константинович Апт, принадлежали к поколению, рядом с именами редких оставшихся представителей которого можно было бы добавлять пометку «случайно уцелевший» или «чудом выживший». Из молодых людей, родившихся в начале 1920-х, до конца войны не дожил практически никто: так, по данным историка Андрея Сульдинаприведенным в книге «Вся история Великой Отечественной войны. Полная хроника победы», из рожденных в 1923 году таких было лишь 3%.

Оба они, Соломон Константинович и Екатерина Васильевна, сполна ощутили на своих судьбах тяжесть катка истории. Вот только вкратце: «детство, отрочество, юность» пришлись на войну и на то, что потом было названо стыдливым эвфемизмом «культ личности». Послестуденческая молодость совпала с кампанией по «борьбе с космополитизмом» конца 40-х — начала 50-х — по этой причине Соломон Константинович после аспирантуры не мог работать по специальности (из-за «пятого пункта» ему везде отказывали, и большой удачей было, когда в конце концов его приютил пединститут в Орехово-Зуеве), а Екатерина Васильевна — продолжать занятия «идейно чуждым» Достоевским. Но это им еще, можно сказать, повезло: ведь у многих их современников,, угодивших в жернова борьбы «с безродными космополитами», судьба сложилась еще печальнее.

Постоянным фоном жизни были сменяющие друг друга политические кампании, травля в прессе «врагов», «перебежчиков» и «отступников», аресты и увольнения с работы друзей и знакомых (а позже, в 60–70-е — массовая эмиграция тех же друзей и знакомых); а также общая послевоенная бедность, перетекшая в бытовую неустроенность 50-х.

Потом наступило время, которое Соломон Константинович описывал пастернаковскими строчками: «Я бедствовал. У нас родился сын…»

Во время оттепели Екатерина Васильевна работала в отделе критики в московских «толстых» журналах; ее антисталинские взгляды и статьи часто наталкивались на непонимание коллег и противодействие хорошо помнившего прежние времена начальства.

При всех тяготах жизни советского интеллигента возможность эмиграции они никогда для себя не рассматривали. Помню рассказ ЕВ о том, как кто-то из ее знакомых «отъезжантов», озабоченный тем, что из Советского Союза его долго не выпускали, наконец получил возможность уехать и при встрече с ЕВ кинулся к ней со словами вроде: «Мужайтесь, Катенька, и вас выпустят!» ЕВ рассказывала об этом с иронией — уезжать они не собирались и не скрывали этого, а реплика знакомого потом стала внутрисемейной поговоркой. Об отношении ЕВ к эмиграции можно было бы, если убрать ахматовский пафос, сказать ахматовскими словами: «Я была тогда с моим народом, Там, где мой народ, к несчастью, был».

Екатерина Васильевна, если можно так сказать, парадоксальным образом совмещала в себе черты «барышни-крестьянки». Будучи по линии матери дворянкой и получив соответствующее воспитание в московской интеллигентной семье, она хорошо знала историю дворянского рода, ощущала свою принадлежность к этой среде и в то же время остро чувствовала свою связь со средой крестьянской (родственники по линии отца были из деревни). И об этих своих крестьянских истоках никогда не забывала. Ее интерес к деревне не был обычным, несколько отстраненным сочувствием горожанина-интеллигента («аэропортовского», как снисходительно называли в Москве литераторов, живущих в кооперативных домах у метро «Аэропорт»), который знаком с жизнью села в основном по художественной литературе или понаслышке. Екатерина Васильевна глубоко знала историю, обычаи и особенности жизни разных российских областей (она еще говорила — «губерний»), могла мгновенно воспроизвести разные говоры (притом что произношение у нее было образцово-старомосковское, «мхатовское»), пристально следила за судьбой русского, а потом советского крестьянства. Старикова была одним из первых критиков, писавших о «деревенской прозе».

Русскую деревню она всегда видела и понимала в контексте русской истории и трагедии русского крестьянства в двадцатом веке. Даже выступление Хрущева на XX съезде и его последующую оттепельную деятельность она ценила не только за, как это было принято в среде интеллигенции, «антисталинскую» разоблачительную направленность и открытые ворота лагерей, но и за освобождение крестьян, которые при Хрущеве впервые получили паспорта, небольшие пенсии и возможность перемещаться по стране, а не быть навечно «приписанными» к одному колхозу.

Екатерина Васильевна в 60–70-е годы часто бывала «на селе» и знала, как там реально обстоят дела. С болью рассказывала, как пустели и спивались деревни еще в 1970-е, задолго до перестройки. Она воспринимала это как трагическое следствие коллективизации, приведшей к разрушению крестьянского уклада и гибели множества безвинных и самых активных жителей села. Горестным итогом советской «политики в области деревни», по ее мнению, стало то, что крестьяне, которые сумели выжить в этой почти полувековой мясорубке, разучились быть хозяевами на своей земле, перестали воспринимать ее как место, о котором они заботятся и за которое отвечают. В этом она видела исток всех последующих бед с обезлюдиванием и разложением уже советской колхозной деревни, маргинализацией крестьян, их повсеместным пьянством и так далее.

В 1960–70-е годы Соломон Константинович и Екатерина Васильевна входили в круг московской либеральной интеллигенции. Приятельствовали с Борисом Слуцким, с неблагонадежным Генрихом Беллем, которого у нас сразу перестали печататьпосле того, как он принял у себя в Германии высланного из СССР Солженицына. Бывали на «квартирниках» Галича. В числе их добрых знакомцев были Лев Копелев, Ефим Эткинд, Борис Рунин, Лидия Либединская. Через их дом проходил весь доступный тамиздат и самиздат, в том числе «Хроника текущих событий».

В воспоминаниях Екатерины Васильевны и Соломона Константиновича о прошлом отчетливо звучали две ноты — одновременно безнадежность и веселость. Веселость, очевидно, призвана была скрашивать безнадежность. Отсюда — множество шуточных стихов, посланий «на случай», розыгрышей и бесконечных анекдотических историй и курьезных случаев, которыми была полна жизнь московских литераторов.

Вот один из них — о комической крамоле, хранившейся дома у Ф.А. Петровского, друга и учителя Соломона Константиновича: «Иногда, в узком кругу засидевшихся допоздна гостей, он расшнуровывал папку, где хранились пожелтевшие и высохшие от времени листки с текстами, придуманными его знакомыми и друзьями… Помню жутковато-смешной “Трактат о смехе”, написанный, судя по некоторым приметам, на рубеже двадцатых и тридцатых годов. “Трактат” содержал разделы: “Смех наш и не наш”, “Над чем можно смеяться и над чем нельзя” и т. п. Говорилось, например, что нельзя смеяться над борьбой за политехнизацию школы, но можно смеяться “над крепостным правом, над татарским игом, над Господом нашим Иисусом Христом”. (Из воспоминаний Соломона Константиновича Апта о филологическом факультете.)

Или другой случай. Как-то летом в Коктебеле С. K. и Е. В. отдыхали на пляже, и вдруг пришла Светлана Аллилуева со спутником (они не были знакомы, но знали ее в лицо со студенческих лет — учились вместе в университете, только на разных факультетах). Аллилуева села рядом с ними под тень деревьев. Чтобы как-то сгладить неловкость ситуации, С. K. сказал, что, если бы у него была с собой купальная шапочка, то он бы сейчас искупался («Как будто у тебя обычно была с собой купальная шапочка», — иронично заметила Е. В.). «Возьмите мою», — предложила Аллилуева. С. К. ответил, что после обеда все-таки не стоит купаться. Аллилуева надела шапочку и вместе со своим спутником направилась к воде. Когда они отошли, С. K. произнес: «Вот так возьмешь шапочку, а вернуть придется вместе с головой». (Дело происходило в 50-е годы, уже после смерти отца Светланы Иосифовны.)

Или вот — о случае, произошедшем с женой Ф.А Петровского: «Марья Васильевна рассказывала, какой конфуз случился с ней в магазинчике “Кулинария” за год до смерти Сталина. Магазинчик находился недалеко от их дома, очередей в нем не бывало, продавщица, обычно подремывавшая за прилавком, постоянных покупателей знала в лицо. М. В. часто покупала там полуфабрикаты. И вот однажды она вошла, поздоровалась, как всегда, и сказала:

– Три порции джугашвили, пожалуйста.

Продавщица невозмутимо упаковала три порции чахохбили, и тут покупательница опомнилась, ужаснувшись своей оговорке, схватила пакет, убежала и с тех пор никогда в эту лавку не то что не заходила, а старалась вообще не приближаться к ней».

Екатерина Васильевна при всей своей писательской любви к подробностям (об этом смотри в воспоминаниях Елены Гродской) обладала редким, если можно так сказать, «государственным» умом. Она с большим интересом и участием следила за общественными переменами, которые, по замыслу их устроителей, должны были вывести нашу страну на демократический путь развития. И даже гайдаровские реформы 90-х, объект всеобщего раздражения и до сих пор не утихающей критики, приняла без растерянности и брюзжания, как большинство, а с симпатией и готовностью понять. Екатерина Васильевна умела о них говорить, объяснять их суть и неизбежность просто и убедительно, так же как просто и убедительно готова была объяснить бесчеловечную сущность сталинизма и прочих разновидностей деспотии. И никогда не чуралась таких объяснений в разговорах не только с непонимающими знакомыми из своего круга, но и с «простыми людьми», например со строительными рабочими или помощницей по дому. И этот непоказной демократизм Екатерина Васильевна являла постоянно.

Что еще удивляло в ней — со временем ее аналитический ум не слабел, а становился только острее и сильнее. В то время как в силу возраста, считающегося преклонным, уходили другие функции организма — зрение, слух, способность передвигаться — мозг не просто оставался действующим, а словно бы брал на себя их работу. Так в бою уцелевший воин принимает на себя обязанности выбывших из строя товарищей.

Парадоксальным образом и вопреки законам физиологии возможности мозга с возрастом не сжимались, а только расширялись. Когда ослабела работа моторики, усилилась работа воображения, которое как будто только сейчас раскрепостилось, обрело настоящую свободу и заработало в полную силу. Теперь все свободное время, а это значит — с утра до вечера, девяноста-с-чем-то-летняя Екатерина Васильевна училась — слушала аудиокниги по истории России, перечитывала огромное количество стихов и прозы — и работала: писала рассказы и обдумывала замысел романа. Складывалось впечатление, будто возможности юности и зрелости в ней получили новый импульс и, вопреки всем геронтологическим теориям, обрели второе дыхание. И я даже не уверена, что все молодые люди с таким упоением и результативностью учатся, а зрелые — так же работают. Удивительный феномен, на который хорошо бы обратить внимание скептикам и ученым.

А я в очередной раз подивилась, как она всегда находилась на гребне современности, всегда точно попадает «в нерв» происходящего здесь и сейчас. Отличительное свойство человека, о котором можно было бы сказать, используя формулу Корнея Чуковского — «Живой как жизнь».

Мы советуем
30 сентября 2021