Дело Райка 1949 г.: взгляд из Югославии

25 сентября 2014

Вниманию читателя предлагается яркий образец политической публицистики периода апогея холодной войны – отклик жившего в Югославии и лояльного титовскому режиму известного венгерского писателя Эрвина Шинко на нашумевший судебный процесс по делу Ласло Райка (сентябрь 1949 г.), имевший широкий международный резонанс: вследствие суда над Райком инициированная Сталиным весной 1948 г. антиюгославская кампания взошла на новый виток. В соответствии с резолюцией третьего совещания Коминформа (ноябрь 1949 г.) титовская Югославия, быстрее и успешнее других стран «народной демократии» продвигавшаяся по пути приближения к сталинской модели социализма, была объявлена страной, находящейся во власти не просто националистов, правоуклонистов и ревизионистов, но шпионов и убийц.

К началу 1948 г. югославско-венгерские отношения переживали настоящий подъем. Конечно, тяжелое наследие военных лет трудно было до конца изжить за столь короткий период. Военные столкновения весны 1941 г., расправы хортистской жандармерии над югославскими партизанами в оккупированной Воеводине и ответные (не менее кровавые) карательные акции югославских партизан против мирного венгерского населения – все это сохранялось в исторической памяти соседних народов, питая взаимные предубеждения. Вместе с тем маршал Тито и его окружение были заинтересованы в укреплении позиций левых, прокоммунистических сил в соседней Венгрии, своих потенциальных союзников в деле осуществления планов далеко идущих социальных реформ. В свою очередь для Венгрии налаживание взаимопонимания с Югославией, относившейся к лагерю победителей и завоевавшей немалый международный авторитет своим смелым сопротивлением нацистским оккупантам, имело особое значение, поскольку оно способствовало выходу этой побежденной страны из политико-дипломатической изоляции. Ситуация, правда, осложнялась тем, что Югославией были поначалу заявлены претензии на некоторые территории, принадлежавшие до войны Венгрии. Однако руководство СССР не было склонно всецело потакать амбициям Тито, резонно полагая, что это подорвет советское влияние и позиции прокоммунистических сил в Венгрии. Не сумев заручиться советской поддержкой при осуществлении своих планов, югославское руководство в конце концов в 1946 г. отказалось от территориальных претензий к северному соседу, что избавило отношения двух стран от нового груза.

Начиная с 1945 г. между Венгрией и Югославией развивалось взаимовыгодное сотрудничество в разных областях. Изначально инициатива установления и налаживания двусторонних связей принадлежала именно Югославии, ибо Венгрия, как побежденная страна, ожидавшая подписания мирного договора, была не в том положении, чтобы выступать здесь в роли инициатора; вместе с тем она с готовностью откликалась на югославские предложения о сотрудничестве, тем более что Югославия в 1945 г. первой из стран, в которых проживало венгерское национальное меньшинство, приняла ряд конкретных мер в целях обеспечения его прав, в том числе на получение образования на родном языке и полноценное культурное развитие. Оба правительства, таким образом, проявили склонность к тому, чтобы начать послевоенную политику «с чистого листа», не муссируя старых обид. Решение проблем с культурным обеспечением  национальных меньшинств (многочисленное венгерское меньшинство в Югославии и менее значительное югославянское меньшинство в Венгрии) способствовало быстрейшему налаживанию общего взаимопонимания и это повлияло на межгосударственные отношения. Обсуждались перспективы тесного экономического сотрудничества в рамках более широкого проекта – союза Дунайских государств. Особенно большие реальные успехи были достигнуты в области культурных связей 1. Как бы то ни было, активизация неблагоприятных внешних факторов могла возродить старые обиды и привести к значительному откату в двусторонних отношениях. Именно это произошло весной 1948 г.

В Москве хорошо знали не только о многосторонних, с каждым годом активизировавшихся межгосударственных связях, но и об особой близости партийных элит венгерской и югославской компартий, что особенно проявилось во время приезда Тито в Будапешт в декабре 1947 г. для подписания двустороннего договора. Еще задолго до этого, 29 апреля 1947 г. в беседе с В. М. Молотовым в Москве лидер венгерских коммунистов М. Ракоши заметил, что Венгрия хотела следовать югославскому примеру, в частности, там, где дело касается силовых структур. Более того, он ответил на вопрос Молотова, «популярна ли в Венгрии Югославия», следующим образом: «Да, она в Венгрии популярна. Надо сказать, что даже популярнее, чем Советский Союз. Дело в том, что венгерский народ не боится югославов, а вот традиционную боязнь к русским не удалось еще изжить» 2. Как отмечалось в более позднем документе (записи совещания в МИД СССР 11 июня 1949 г.), «до резолюции Информбюро (с осуждением компартии Югославии, июнь 1948 г. – А.С., К.К.) у венгров с югославами была трогательная дружба, настолько трогательная», что министр внутренних дел Венгрии Л. Райк «ухитрился» утвердить явно в угоду югославам устав Демократического союза южных славян Венгрии, в котором был пункт, что этот союз является объединением по национальному признаку и членство в нем ставится выше партийной принадлежности. По сути говоря, национальные интересы тут были поставлены над интересами партии» 3. Сталин всегда с подозрением относился к любым горизонтальным, плохо контролируемым из Москвы и расширяющим поле самостоятельных внешнеполитических маневров связям между странами советской сферы влияния, не говоря уже о проектах единения дунайских стран под эгидой амбициозного югославского лидера. Осознавая, что рассерженный на югославов советский вождь может нанести удар и по руководству венгерской компартии, М. Ракоши предпринял кардинальный поворот, можно даже сказать, головокружительный кульбит в своей политике.

В марте 1948 г. в Будапеште под знаком содружества дунайских народов прошли крупномасштабные торжества по случаю столетия венгерской революции 1848 г. Как культивирование венгерских патриотических традиций, так и актуализация идей позднего Л. Кошута о Дунайской федерации (а тем более участие в празднествах представителей выбивавшегося из-под советского контроля югославского лидера И. Б. Тито, стремившегося к региональному лидерству) вызвали явное неудовольствие в Москве, дав повод для новых подозрений 4. Однако всего через три недели М. Ракоши, желая вывести из-под удара себя, первым из руководителей партий-участниц Информбюро совершил жест лояльности Сталину, присоединившись к инициированной ВКП(б) антиюгославской кампании. 27 марта 1948 г. в адрес руководства КПЮ было отправлено письмо от ЦК ВКП(б) за подписью Сталина и Молотова с суровыми обвинениями по целому ряду принципиальных вопросов двусторонних отношений 5. Спустя 4 дня, 31 марта 1948 г., это письмо было направлено также лидерам девяти партий– членов Коминформа, и в том числе венгерской компартии для информации 6. Из всех партий, информированных о серьезных разногласиях, возникших между ВКП(б) и КПЮ, венгерская компартия отреагировала быстрее и жестче других, первой подключившись к антиюгославской кампании. Уже 8 апреля М. Ракоши отправил И. Б. Тито письмо от имени Политбюро своей партии. В нем не только была всецело поддержана позиция официальной Москвы, но и выражено недоверие югославской компартии 7. Через два с лишним месяца венгерские коммунисты также первыми вслед за Москвой приняли решение не посылать своих представителей на съезд компартии Югославии, который был запланирован на июль.

Всего этого было, однако, недостаточно, чтобы развеять недоверие Сталина. Судя по имеющимся документам, в Москве продолжали выискивать крамолу в Будапеште, в структурах ВКП(б), ответственных за межпартийные связи и деятельность Коминформа, составлялись записки о националистических, правооппортунистических тенденциях в деятельности венгерской компартии (с лета 1948 г. Венгерской партии трудящихся), имевшие много общего с записками, характеризующими деятельность югославской компартии. Они вполне могли быть востребованы в случае, если бы Сталин поставил вопрос о замене руководства венгерской партии. В Москве были среди прочего недовольны деятельностью пропагандистских органов ВПТ, их пассивностью. Так, в документе, относящемся к маю 1949 г., отмечалось, что «руководящие деятели партии и, в частности, т. М. Ракоши, заняли совершенно неправильную позицию выжидания по работе с югославской эмиграцией и усиления борьбы против клики Тито, ожидая соответствующих указаний Москвы» 8. Мы не знаем, насколько М. Ракоши был информирован о подобных оценках своей деятельности. Во всяком случае, он с первых месяцев стремился отвести любые обвинения Кремля в недостаточной лояльности, скрытых проюгославских симпатиях, попытках уклониться от магистрального советского пути к социализму и т. д.

Общий климат в двусторонних отношениях стал меняться. Поступательное их ухудшение привело к развертыванию в Венгрии мощной антиюгославской медиа-кампании. Если до опубликования в конце июня 1948 г. резолюции второго совещания Коминформа с осуждением КПЮ венгерские газеты и журналы регулярно писали о дружбе с Югославией, о важности дунайского сотрудничества и т. д., то через считанные недели тон публикаций резко меняется. Наиболее чувствительным для Белграда недружественным шагом Будапешта на начальном этапе противостояния лагеря «народной демократии» и ФНРЮ стала полная приостановка венграми уплаты предусмотренных мирным договором 1947 г. репараций в объеме 70 млн долл. США.

Антиюгославская кампания в Венгрии развивалась по нарастающей и достигла своего апогея в середине – второй половине 1949 г. В это время Ракоши, стремившийся завоевать расположение Сталина, в угоду официальной Москве организовал при помощи советских «экспертов»-силовиков наиболее громкий в Восточной Европе показательный судебный процесс антиюгославской направленности – процесс по делу видного деятеля венгерской компартии Л. Райка, позволивший вывести антиюгославскую кампанию в международном масштабе на новый уровень.

В докладе А. А. Жданова на втором совещании Коминформа (21 июня 1948 г.) была подчеркнута необходимость «чистки» компартий стран «народной демократии» от чужеродных и враждебных элементов. Это способствовало обострению внутрипартийной борьбы, которой придавалась специфическая антиюгославская окраска. Развертываются усиленные поиски «титоистов» в собственных рядах. В 1949 г. организуются судебные процессы по делам видных деятелей компартий на основании действительных или мнимых югославских связей – К. Дзодзе (Албания), Т. Костова (Болгария), Л. Райка (Венгрия) и т. д.

В сравнении с другими процессами будапештский суд над Ласло Райком представлял собой, вне всякого сомнения, самый громкий пример открытого суда, призванного осудить руководство КПЮ. Суд по делу Райка получил широкий международный резонанс как ключевое звено в массированной антиюгославской кампании, инициированной Сталиным. Ветеран компартии, видный деятель венгерского коммунистического движения стал главным действующим лицом грандиозного политического спектакля, срежиссированного в угоду Сталину и призванного послужить компрометации его заклятого политического врага – не покорившегося сталинскому диктату югославского лидера Тито. При всем вопиющем несовершенстве режиссуры, о чем пойдет речь в предлагаемом читателю, публикуемом ниже источнике, суд в общем выполнил поставленные перед ним задачи – организацией судебного процесса по делу Райка Ракоши заявил о себе на весь мир как предельно лояльный Москве и приверженный сталинской линии (и более того, зачастую идущий впереди других лидеров стран советской сферы влияния по пути ее осуществления) коммунистический политик. Суд над Л. Райком в соответствии с замыслом своих организаторов возымел большой, международный пропагандистский эффект, послужив толчком к дальнейшему разжиганию антиюгославской кампании в масштабе не только Венгрии, но всего формирующегося советского блока

Чем был мотивирован выбор Ласло Райка в качестве центральной фигуры показательного судебного процесса и какова была роль Москвы? В августе 1948 г. во время беседы посла СССР в Венгрии Г. М. Пушкина с членом политбюро Центрального Руководства (ЦР) ВПТ Э. Герё речь шла об освобождения Л. Райка от обязанностей министра внутренних дел из-за его «бонапартистских тенденций» в политической практике и «недружелюбного отношения к Советскому Союзу». При этом Э. Герё сообщил, что Л. Райк последнее всячески отрицал 9. В те же дни, 16 августа, теперь уже М. Ракоши снова акцентировал внимание советского посла на недружелюбном отношении Л. Райка к СССР как главной причине его перевода на пост министра иностранных дел. Г. М. Пушкин высказал свое беспокойство в сообщении в Москву: по итогам беседы с М. Ракоши у него возникло такое ощущение, что у Л. Райка, видимо, создалось неправильное впечатление, что его удалили с поста министра внутренних дел по требованию СССР. Это могло негативно сказаться на общении посла с Л. Райком теперь уже в роли министра иностранных дел 10.

В советских партийных документах о ситуации в венгерской компартии не столько Райк, сколько сам лидер партии Ракоши обвинялся в «националистических ошибках», игнорировании СССР и т. д. Но складывается впечатление, что Ракоши, который, судя по документам, в свете своей прежней близости с югославами не вызывал доверия в Москве и, очевидно, мог опасаться за свое будущее, сумел в течение считанных месяцев «перевести стрелку» на Л. Райка как на главного «титоиста» и югославского агента в Венгрии. Дело облегчалось тем, что у Райка не было тесной связи с Москвой и он едва ли мог рассчитывать на заступничество КПСС или советских спецслужб. Если пытаться выявить роль советского фактора (во всех его разносторонних проявлениях), его влияние на подготовку судебного процесса, важно заметить, что отношение к Л. Райку в Москве не всегда было одинаковым, недоверие к нему постепенно углублялось.

В биографии Райка, уроженца Трансильвании, с 1931 г. активного участника коммунистического движения в Венгрии, Чехословакии и других странах, было немало темных моментов, дававших повод для подозрений в его «двойной игре». Впоследствии М. Ракоши, пытавшийся снять с себя ответственность за дело Л. Райка и переложить ее на Л. Берию и его людей, признал в мемуарах, что личность Райка была «удобна для провокаций» 11. В самом деле, еще в 1931 г., во время первого своего ареста в хортистской Венгрии, 22-летний Л. Райк для того, чтобы оказаться на свободе, давал подписку, что не будет заниматься политикой, хотя вскоре нарушил свое обязательство. Во второй половине 1930-х годов, после поражения республиканцев в гражданской войне в Испании, Л. Райк в числе других коммунистов-интернационалистов, сражавшихся на стороне республиканской армии, оказался в лагере для интернированных во Франции, где в принципе легко мог быть завербован различными спецслужбами. Был в его биографии и эпизод, связанный с временным исключением из компартии в конце 1930-х годов по обвинению в принадлежности к троцкистам. Покрыты мраком неизвестности также обстоятельства возвращения Л. Райка в Венгрию в годы Второй мировой войны, не ясной была его роль в самороспуске подпольной венгерской компартии в 1943 г., начавшей вскоре функционировать под другим названием («Партия мира»). Арестованный крайне правым, нилашистским правительством в декабре 1944 г. и оказавшийся затем в концлагере на западе Германии, Л. Райк не только выжил и сохранил здоровье, но был в числе первых освобожден американскими оккупационными войсками, посодействовавшими ему к тому же в возвращении на родину в мае 1945 г. Это также вызывало подозрения в том, что он был заброшен в Венгрию в качестве агента. Между тем, огромное влияние Л. Райка в среде венгерских коммунистов-подпольщиков способствовало его избранию в политбюро венгерской компартии через считанные недели после возвращения домой. Вдобавок ко всему родной брат Л. Райка был видным членом крайне правой нилашистской партии, бежавшим в начале 1945 г. на Запад (именно он в конце 1944 г., по некоторым сведениям, сумел спасти брата от расстрела нилашистами), тогда как жена Л. Райка, будучи участницей подпольного коммунистического движения, обладала связями с троцкистскими группами и имела репутацию троцкистки.

Компрометирующие Л. Райка факты биографии были известны в Москве от унаследованных от распущенного в 1943 г. Коминтерна структур, ведавших кадровыми вопросами мирового коммунистического движения (так называемые НИИ № 100 и 205). Существовало к тому же предубеждение, что «движение Сопротивления в Венгрии руководилось английской разведкой» 12, что, разумеется, бросало тень на одну из виднейших фигур в этом движении в 1943–1944 гг. Таким образом, Ласло Райк явно не был «человеком Москвы», а его деятельность с марта 1946 г. по август 1948 г. в должности министра внутренних дел Венгрии дала повод для нового недовольства со стороны советских спецслужб. В частности, уже в 1946 г. он попытался несколько отодвинуть от руководящих должностей в политической полиции тех венгерских коммунистов, которые находились ранее в СССР, воевали в советских партизанских отрядах, что привело его к конфликту с Союзной контрольной комиссией (СКК), всецело контролируемой Советским Союзом. Он отказался также от создания института советских советников при министре внутренних дел, а в 1947 г., при ликвидации СКК, потребовал передачи венгерскому МВД списков советской агентуры, находящейся в Венгрии (это не могло не быть воспринято как неслыханная дерзость). Москва терпела слишком самостоятельного и амбициозного Л. Райка в роли министра внутренних дел побежденной и ждавшей определения своего послевоенного статуса Венгрии только в силу его активности в деле устранения из политической жизни противников компартии. Роль этого не слишком разборчивого в средствах политика в установлении коммунистической диктатуры в Венгрии была весьма велика, а его реальный облик мало походил на тот мифологизированный образ борца со сталинизмом, который возник в 1956 г., после реабилитации Л. Райка, на реформ-коммунистической волне, порожденной XX съездом КПСС.

Будучи сторонником жестких мер в борьбе с противниками коммунистов, Л. Райк вместе с тем (хотя это может показаться парадоксальным) давал повод упрекать себя в недооценке партийного влияния в органах МВД. Так, в начале ноября 1947 г., во время пребывания М. Ракоши в СССР, он издал приказ о роспуске всех парторганизаций в полиции. Поскольку там уже с 1945 г. преобладали коммунисты, это коснулось прежде всего их. Тем самым министр внутренних дел, стремившийся ко все большей независимости, вступил в конфликт с руководством своей партии. Ракоши опасался слишком амбициозного Райка, пытавшегося не только всецело подчинить себе политическую полицию (а значит, сделать ее потенциальным орудием в собственных политических играх), но и установить непосредственные связи с Москвой по линии спецслужб. В августе 1948 г., когда в Венгрии уже существовала монополия ВПТ на власть, он добился перевода его на пост министра иностранных дел, менее влиятельный в силу того, что Венгрия в тех условиях не обладала значительным полем для самостоятельных маневров на международной арене. В должности министра внутренних дел Райка сменил считавшийся в то время менее самостоятельным коммунистическим политиком Я. Кадар.

В аппарате ЦК ВКП (б) знали о Л. Райке и как об активном стороннике сближения Венгрии с титовской Югославией. Впрочем, линия на активизацию всесторонних связей с Югославией, представительницей победоносной антифашистской коалиции, страной, с резко возросшим за годы войны международным престижем и к тому же быстро продвигавшейся по пути коммунистических реформ, была вплоть до весны 1948 г. общей установкой руководства венгерской компартии и Райк здесь особенно не выделялся. Известны более поздние, относящиеся к октябрю 1956 г., нашумевшие в то время вследствие сенсационной публикации 13 свидетельства социал-демократа П. Юстуса, проходившего с Л. Райком по одному судебному делу, но выжившего. Согласно П. Юстусу, весной 1948 г. Л. Райк якобы выступил вразрез позиции ВКП (б) и М. Ракоши за сохранение близких отношений с Югославией и за венгерское посредничество в разрешении советско-югославского конфликта. Однако эти свидетельства не подтверждаются другими известными нам источниками. Нам представляется, что верность Л. Райка своим прежним проюгославским симпатиям делала невозможным его назначение на пост министра иностранных дел в августе 1948 г., в условиях, когда внешнеполитические ориентации страны следовало резко изменить именно на югославском направлении.

Как бы то ни было, компрометирующих фактов было в биографии Л. Райка достаточно, при фабрикации в 1949 г. судебного дела охотно использовалось все, что подтверждало концепцию, в соответствии с которой Л. Райк с 1931 г. был агентом венгерской охранки, а с 1943 г. англо-американским шпионом, работавшим совместно с югославскими агентами тех же разведок. Таким образом, существовавшее в Москве стойкое недоверие к Л. Райку, как и стоявшая за ним репутация последовательного приверженца венгерско-югославского сближения, делали его очень удобной фигурой для выдвижения на роль главного подсудимого, причем именно на процессе по делу антиюгославской направленности. В условиях, когда Сталин ждал от «проштрафившихся» близостью к Тито венгерских коммунистов все новых и новых свидетельств лояльности генеральной линии мирового коммунистического движения, организация такого процесса выглядела вполне закономерной.

М. Ракоши задумал проведение суда по делу Райка, в определенной мере играя на опережение. Как уже говорилось, он знал, что и над ним могут сгуститься тучи. В Москве были хорошо информированы о том, что и он, едва ли в меньшей степени (!), нежели Л. Райк, был в 1945–1947 гг. активным протагонистом венгерско-югославской дружбы. Посол СССР в Венгрии Г. Пушкин в мае 1949 г. выражал недовольство также стремлением М. Ракоши создать ручную политическую полицию, не имеющую связей с СССР, «или, в крайнем случае, связь должна проходить только через него»; по словам Пушкина, М. Ракоши внимательно следил за тем, чтобы в Москву не проникала нежелательная для него информация о положении в Венгрии – в той мере, в какой это было возможно 14.

В этих условиях М. Ракоши приступил к подготовке большого судебного процесса, который должен был подтвердить наличие мощной югославской агентуры в венгерской компартии, выведя вместе с тем из-под удара самого себя как лидера ВПТ. Проведение такого процесса в полной мере соответствовало ожиданиям Сталина, жаждавшего новых громких разоблачений Тито и его окружения. В качестве ведущего фигуранта судебного дела был избран видный деятель ВПТ Ласло Райк, к которому в Москве, как уже отмечалось, испытывали мало доверия.

Конкретные обстоятельства ареста Л. Райка и подготовки судебного дела неоднократно становились предметом исследований 15. Здесь стоит лишь заметить, что на первых допросах Л. Райк, арестованный 30 мая 1949 г., несмотря на жестокость обращения с ним, категорически отрицал свои какие-либо шпионские связи, отвергал все обвинения. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь с приездом в Будапешт советских советников во главе с генерал-лейтенантом госбезопасности М. И. Белкиным, хорошо знавших технологию фабрикации показательных процессов. По версии «следствия», Л. Райк впервые встретился с Тито в Париже, когда тот занимался комплектацией интербригад для помощи республиканской Испании, а с будущим шефом югославской госбезопасности А. Ранковичем находился в лагере для испанских беженцев во Франции уже после победы генерала Франко в гражданской войне. Используя имевшиеся данные о реальных контактах Райка с югославскими коммунистами и прибегая во многих случаях к домыслу, организаторы дела разработали версию, согласно которой он еще в 1930-е годы установил прямые связи с югославскими агентами иностранных разведок, а позже сам был завербован для шпионажа в пользу разведок – сначала английской, затем американской, а к 1945 г. и югославской. Стремление к криминализации своих политических оппонентов М. Ракоши в полной мере унаследовал от фабрикаторов больших московских процессов 1930-х годов – ему важно было показать, что его противники были не людьми идеи, а заурядными провокаторами, орудием в руках Тито и А. Ранковича (правда, как будет показано ниже, избранные методы разоблачения Райка в ходе процесса были не слишком адекватны для решения этой задачи). В соответствии с поставленными задачами и разрабатывалась вся концепция обвинения. Ракоши был осведомлен о готовившемся в Болгарии процессе по «делу Трайчо Костова», оба разоблачительных процесса готовились параллельно и с участием советников из СССР, причем ставилась задача доказать, что Тито и А. Ранкович «хотели сделать в Болгарии на базе личности Т. Костова то же, что сделали на базе личности Райка в Венгрии» 16.

В момент приезда в Будапешт Белкина и его команды недоверие к М. Ракоши в Москве сохранялось, советские «эксперты» приехали с определенным предубеждением против венгерского лидера, в ходе совместной работы возникали конфликты. Однако масштабный показательный процесс антиюгославской направленности был нужен Сталину для дальнейшей эскалации обвинений против Тито, для консолидации стран–сателлитов СССР на антиюгославской платформе. Поэтому инициативе Ракоши по проведению процесса по делу Райка уже в конце мая был дан ход из Москвы. За подготовкой этого дела все более внимательно следили в Кремле, конкретные детали обсуждались в относящейся к августу-сентябрю переписке Сталина и Ракоши 17, а также во время приема Ракоши советским вождем 18. Судя по имеющимся документам, у венгерского коммунистического лидера непросто складывались отношения с советским послом Г. М. Пушкиным, отзыв которого совпал с активизацией работы по фабрикации дела. Еще в середине мая 1949 г. посол жаловался эмиссару Информбюро С. Заволжскому на то, что М. Ракоши по сути дела запретил политической полиции заниматься разработкой троцкистов и других враждебных лиц в партии, на то, что слишком большое доверие оказывается коммунистам, вернувшимся в Венгрию с Запада, тогда как в аппарате МИДа до сих пор остаются неразоблаченными явные шпионы 19. На самом деле в эти дни уже началась волна арестов, захватившая среди прочего и коммунистов, приехавших с Запада, и работников МИДа.

Процессом по делу Л. Райка Ракоши, таким образом, стремился убить сразу двух «зайцев» – избавиться от опасного конкурента и выслужиться перед Сталиным, развеяв его недоверие. Не меньшую активность в реализации дела Райка проявил давно находившийся с ним в сопернических отношениях влиятельный министр обороны и заместитель генерального секретаря ЦР ВПТ М. Фаркаш. Есть основания считать, что именно ему первым пришла в голову идея сделать Райка главной фигурой большого показательного процесса. Это дало возможность М. Ракоши уже после XX съезда КПСС, весной 1956 г., в условиях активизировавшихся нападок со стороны внутрипартийной оппозиции, попытаться переложить главную ответственность за суд над Л. Райком с себя именно на Фаркаша. Внушавшие подозрение эпизоды были и в биографии партийного работника Т. Сёни, приобщенного к делу Л. Райка. Живя во время войны в эмиграции в Швейцарии, он, как и некоторые другие коммунисты, работавшие в пользу СССР, получал деньги от американской благотворительной организации, контролировавшейся шефом американской разведки в Европе Алленом Даллесом (будущим директором ЦРУ и родным братом будущего госсекретаря в администрации Д. Эйзенхауэра Джона Фостера Даллеса). Полученный весной 1949 г. новый компромат на Т. Сёни, касавшийся его связей времен войны, стал отправной точкой в процессе фабрикации дела Райка.

Усилиями генерала Белкина и его сподручных концепция будущего процесса постепенно обретала свои очертания и антиюгославская составляющая в ней усиливалась. Приданию делу Л. Райка антититовской направленности способствовало подключение к нему югославского коминформовца, одно время дипломата в Будапеште Лазара Бранкова, который был специально доставлен из Москвы. Согласно выработанной концепции, Бранков не только активно вербовал агентуру в Венгрии для подрывной работы в пользу Югославии, именно через него как посредника осуществлялась связь Райка и ряда его сообщников в высших органах власти Венгрии с Тито и Ранковичем в целях свержения действующего правительства и установления проюгославского.

Наряду с антиюгославской сохраняла, впрочем, актуальность и антиамериканская составляющая следственно-судебной конструкции, которую обеспечивал арестованный в мае 1949 г. в Праге и доставленный по настоянию Ракоши в Будапешт левый американский журналист Н. Фильд, одно время сотрудничавший с советской разведкой. Именно руководимая Фильдом в годы войны благотворительная структура, находившаяся в Швейцарии, с санкции ЦРУ перечисляла средства восточно-европейским коммунистам, боровшимся с нацизмом. Согласно разработанной версии, Райк якобы был завербован американскими спецслужбами в лице Фильда и после освобождения из концлагеря получил задание вернуться на родину с тем, чтобы сразу же приступить к дезорганизации коммунистического движения. Его связи как с американцами, так и с югославами были, по замыслу, звеньями единой разведывательной сети. При отборе конкретных персонажей для участия в показательном процессе учитывались любые биографические детали, подтверждавшие связи с Югославией. Так, один из главных осужденных, бывший заведующий отделом кадров в центральном аппарате венгерской компартии уже упомянутый Т. Сёни вернулся в Венгрию в 1945 г. из Швейцарии через Югославию, имел определенные связи в этой стране, которым была дана соответствующая интерпретация, подтверждавшая сконструированную версию о шпионской деятельности. Широко использовались против Райка показания бывшего при нем руководителем пресс-службы МВД Ш. Череснеша, которому в 1945 г. разведка югославских партизан действительно предлагала заняться в Венгрии агентурной работой; сам Череснеш, вернувшись в Венгрию, уведомил компартию о своих югославских контактах. Что касается Л. Райка, то его, по всей вероятности, единственная рабочая встреча в декабре 1947 г. в роли министра внутренних дел с шефом югославской госбезопасности А. Ранковичем, будучи преподнесенной в криминализированном виде, интерпретировалась как важнейший этап в подготовке заговора.

С конца мая в Венгрии началась волна арестов. В ходе фабрикации дела Л. Райка всего через допросы прошло около 200 человек, в том числе группа генералов и офицеров – параллельно с делом Райка велась подготовка дела о военном заговоре во главе с генералом Д. Палфи. В соответствии с задуманным действия проюгославски настроенных генералов при прямой военной поддержке маршала Тито и усилия партийно-государственных функционеров во главе с Л. Райком рассматривались как звенья одной цепи в процессе достижения общей цели – захвата власти, устранения правящей верхушки во главе с М. Ракоши, отрыва Венгрии от СССР, установления проюгославского режима, а затем и реставрации капиталистических порядков.

Политический спектакль по «делу Райка» открылся 16 сентября 1949 г. во Дворце профсоюза металлистов в Будапеште. 47 корреспондентов коммунистической и левой печати из 14 стран получили разрешение присутствовать на процессе, югославские журналисты не были допущены в зал заседаний. В качестве корреспондента газеты «Правда» присутствовал и в «нужном» духе освещал события лауреат сталинской премии Борис Полевой. В опубликованном еще 10 сентября обвинительном заключении подсудимым инкриминировалось руководство организацией, ставившей своей целью свержение народно-демократического строя, ликвидацию независимости Венгрии при вооруженной поддержке «банды Тито», отрыв страны от СССР. Дело Райка было представлено как заговор международного масштаба, все обвиняемые признали себя виновными, выступив в соответствии со сценарием с четко прописанными, заученными ролями. В признаниях акцент был сделан на югославские связи, выступавшие ссылались на якобы имевшие место непосредственные указания Тито и Ранковича, которые в свою очередь согласовывали свои планы с США. Югославские связи «банды Райка» персонифицировала на процессе очень удобная фигура Бранкова (тоже сидевшего на скамье подсудимых и приговоренного к пожизненному заключению – его, как и Череснеша, решено было «приберечь» для новых разоблачений югославских деяний), который, как «выяснилось», завербовал в 1945 г. Л. Райка в югославскую разведку, зная о его симпатиях к Тито. С каждым днем, по мере выступлений подсудимых, всплывали все новые и новые «коварные замыслы» югославских лидеров – причем в отношении не только Венгрии, но и других стран. Тесные связи Венгрии с Югославией в 1945–1947 гг., планы дунайского и балканского сотрудничества с участием Венгрии – все это подавалось как результаты сознательной подрывной работы Райка и его приспешников, завербованных Белградом.

Вынесение окончательных судебных приговоров было вновь согласовано со Сталиным, который в письме от 22 сентября в свете прозвучавших на показательном процессе признаний обозначил свое мнение: «Cчитаю, что Л. Райка надо казнить, так как любой другой приговор в отношении Л. Райка не будет понят народом» 20. По сути дела именно Сталин решил судьбу Л. Райка, хотя иногда, разыгрывая свой собственный спектакль, он давал понять М. Ракоши, что предоставляет венгерской стороне самостоятельность в ведении следствия и выборе меры наказания. Детали действительно определялись Ракоши и его советниками из советских спецслужб. Это касалось и подбора «актеров» на определенные роли (в том числе судей и адвокатов). Источники свидетельствуют о многочисленных указаниях М. Ракоши, подобных указанию подобрать на роль адвоката «еврея неприятной наружности», не способного вызвать симпатий у большинства присутствующих в зале суда. Об этом хорошо известно, в частности, из относящихся к 1956 г. показаний Г. Петера, шефа венгерской политической полиции, впоследствии арестованного.

Л. Райк до самого конца процесса послушно играл роль, отведенную ему по сценарию. В последнем слове он осудил Тито и его «американских хозяев». Главный обвиняемый временами проявлял даже слишком большую готовность признать собственные преступления и, более того, выступить в качестве рупора для изложения коминформовской версии событий, что заставило многих западных (и югославских вроде Шинко) наблюдателей решительно усомниться в достоверности показаний, проводя при этом параллели с большими московскими процессами 1936–1938 гг., выполненными менее «топорно». По сообщениям западных посольств, многие венгерские коммунисты верили в невиновность Райка, который был довольно популярен в партийной среде. В свою очередь люди, далекие от партии, зачастую оставались безразличны к процессу, считая его внутренней разборкой в среде коммунистов.

Ч