Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
31 января 2010

Д.Л. Бранденбергер. Национал-большевизм

Напечатанная в Гарварде монография Давида Бранденбергера имеет подзаголовок: «Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931-1956)». Таким образом, автор акцентирует наше внимание на двух важнейших тезисах: прямой связи сталинской массовой культуры с формированием русского национального самосознания, а также самом времени рождения этого самосознания – в 30-е – 50-е гг. XX в.

30-е
Согласно Бранденбергеру политический «прагматизм» возобладал над «революционностью» уже в начале 30-х годов. Для официального дискурса и политической культуры этот период характеризуется поиском новых идей, пригодных для масштабной «мобилизации», и в то же время не связанных прямо с идеей «мировой революции» и «ленинскими» ценностями классовой солидарности и интернационализма.
Точкой отсчёта выбрано начало нового десятилетия – однако актуальность подобной проблематики, по мнению Д. Бранденбергера, стала очевидна ещё в 1927-м, когда массовая истерия, возвещавшая о скором начале военного конфликта с Великобританией, показала всю эфемерность «ценностей», за которые предстояло сражаться «советским людям». Опираясь на научные гипотезы Б. Андерсона и Э. Геллнера[1] , Д. Бранденбергер не находит в советском обществе на тот момент достаточного количества внешних и внутренних факторов, необходимых для кристаллизации «национальной идентичности».
«Хотя, по некоторым оценкам, классово-ориентированная пропаганда в качестве способа эксплуатации социального напряжения внутри страны как до, так и после 1927-го года работала довольно эффективно, всё же она не смогла подготовить СССР к ситуациям, требовавшим массовой мобилизации против внешнего врага». (с.32).

Самосознание «раннесоветского» человека всё ещё оставалось в большой степени атомизированным – и после отмены крепостного права, и после взрывной урбанизации конца XIX – начала XX веков, «русского народа» как общности в духе зарубежных «национализмов» всё ещё не существовало. Что касается молодых людей, получавших образование уже после революции, то они в полной мере почувствовали на себе революционный слом в общественном сознании: за годы невнятного преподавания истории в школе, и отсутствия истории как предмета для изучения в вузах сама модель знаний о прошлом существенно деформировалась.
В центре внимания естественным образом оказались герои нового «классового пантеона»:

«в Тамбове на вопрос о героях восстания спартаковцев 73-71 гг. до н.э. шестиклассники высказывали самые нелепые догадки: упоминались в том числе Маркс и Энгельс». (с.86-87).

Эта научная позиция Бранденбергера во многом противостоит взглядам того же Б. Андерсона, склонного видеть опыт «официального национализма» уже в действиях поздних Романовых:

««Русификация» разнородного населения царских владений представляла собой, таким образом, насильственное, сознательное сваривание двух противоположных политических порядков, один из которых был древним, другой – совершенно новым <т.е. национализмом>»[2].

Поворот, произошедший в 1934 и последующие годы (возвращение истории в институты, новый учебник, «Краткий курс истории ВКП(б)», репрезентация сталинской власти через связь с «великими» героями прошлого) – всё это интересует Д. Бранденбергера прежде всего как попытка власти через «русское национальное прошлое», повлиять на «накал» тотальной советской мобилизации. Для этой цели «воскрешаются» старые герои — они возвращаются из исторического небытия: Александр Невский, Суворов, Кутузов; или, по необходимости, превращаются в «героев» недавние «злодеи» — кровавые представители «царизма» Иван Грозный и Пётр Первый. В годы Большого Террора опора на их «подвиги» была особенно уместна – т.к. с героями настоящего и недавнего прошлого регулярно происходили «недоразумения»: после арестов и расстрелов их имена приходилось вымарывать из книг и энциклопедий, а лица закрашивать на плакатах и вырезать из фотографий.
Автор указывает на важную деталь – своеобразным «водоразделом», по ту сторону которого уже нет «положительных героев» среди представителей власти, является середина XIX века:
 «ни один герой эпохи царизма не мог получить амнистию после 1856 года – окончания Крымской войны» (с.113). 
Герои, которым посчастливилось родиться и жить в более «безопасный» и удалённый период времени, имели все шансы стать новыми ролевыми моделями, если им приходилось так или иначе «отстаивать российскую государственность» или «заниматься «собиранием земель»» на благо бывшей «тюрьмы народов». Риторика второй половины 30-х годов пронизана глобальным ощущением «руссоцентризма» (переводчики Бранденбергера склонны писать его именно так – разумеется, имея ввиду «Русь» и «Россию», а не Руссо).
В то же время другие оппозиции, ключевые для 20-х вопросы социального происхождения, «классовая принадлежность» — продолжали жить своей жизнью, оставаясь «фасадом» советской политической пропаганды.
Насаждение новых ценностей (а Бранденбергер настаивает на том, что это были именно «новые» ценности – независимо от того, насколько их пропаганда могла бы затрагивать по времени и царскую Россию) происходила не только через образование, но и через массовую культуру. Чрезвычайно «уместными» в этом отношении оказались юбилеи: без больших противоречий, с шумом и помпой были отпразднованы последовательно 100-летие со дня гибели Пушкина (1937 год), 110-летие со дня гибели Пушкина (1947 год), 150-летие со дня рождения Пушкина (1949 год). Не приходится сомневаться, что в официальной риторике имя Сталина – применительно к юбилеям поэта (а в 49-м году отмечалось и сталинское 70-летие), звучало как минимум не реже, чем собственно имя Пушкина. Здесь были и «Пушкин, держащий в руках собственное собрание сочинений», и «Пушкин, держащий в руках собрание сочинений Сталина» и, наконец, наиболее уместный к празднику, «Сталин, держащий в руках собрание сочинений Пушкина».
 
40-е
То, что Бранденбергер называет «руссоцентричным этатизмом» оказало важнейшее влияние на военную пропаганду в 1940-е годы. Говорить здесь можно о всём десятилетии в целом, а не только о военных годах – за это время окончательно сформировался и устоялся новый сталинский «курс»: первенство «русского народа» среди других народов Советского Союза (а де-факто и среди народов всего мира) – его решающая роль в складывании государства, затем в революции, затем в индустриализации и, наконец, в Победе – событии, не имевшем аналогов в предыдущей истории человечества:
«Согласно новой идеологической доктрине, победа над Германией была уникальным подвигом в истории человечества, не сравнимым ни с какими военным достижениями дореволюционной эпохи» (с.215-216).
«Миф о войне» увенчал собой все усилия предыдущего периода:
«Если в начале 1920-х основополагающей идеей была ленинская фраза «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны», то девизом сталинской политики в конце 1940-х может служить формула «Советская история – это история русского народа плюс миф войны» (с.226-227).

Этим «руссоцентричным» идеям раз за разом приходилось сталкиваться с «интернационалистическим» пафосом многих проектов в национальных республиках. И, тем не менее, в этих схватках политическое предпочтение оказывалось именно общегосударственной «русской» пропаганде.
Достижения 30-40-х годов в области культуры: книги академика Тарле, кинофильмы «Александр Невский» и «Иван Грозный» Эйзенштейна стали проводниками новой идеологии, связавшей воедино «русское» и «советское», «фашистов» и «псов-рыцарей», «иноземцев» и «интервентов». По словам одного из учителей истории:

«Мои ребята, может быть, не все историческое факты знают отлично, но одно я могу с уверенностью сказать – они поняли, кого они должны ненавидеть и кого должны любить. Они ненавидят тех, кто угнетал наш народ, кто мешал ему в героической борьбе. И они крепко любят свой народ и его друзей и вождей Ленина и Сталина». (С.95).

50-е
«Русское» стало прямым контекстуальным синонимом «советского», что предельно сблизило национал-большевизм с более простым и «обыденным» шовинизмом. Управляемый «сверху» послевоенный антисемитизм представляется Д. Браденбергеру прямым продолжением сталинской линии: первенство русского народа, поиск внутреннего/внешнего врага, использование потенциала националистической пропаганды в своих политических целях. В этом же ключе трактуется и более локальное, но чрезвычайно важное для этого же периода «Ленинградское дело» — автор склоняется к версии о том, что в центре конфликта внутри сталинского окружения находился вопрос о возможном создании ЦК Компартии РСФСР в Ленинграде – что было расценено Сталиным как серьёзнейшая опасность для «правильной» трактовки образа «русского народа» как «первого среди равных в ряду народов Советского Союза».
Смерть Сталина приостановила «дело врачей», в то же время процесс более глобальный был уже завершён: русская национальная идентичность была сформирована. Бранденбергер возможно несколько категорично трактует её появление
«как незапланированный и даже случайный побочный продукт сталинского заигрывания с мобилизационным потенциалом русского прошлого». (с.298).
Дополнительные материалы
  • Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М., 2001.
  • Геллнер Э. Нации и национализм. М., 1991.
  • Лакер У. Россия и Германия. Наставники Гитлера, Вашингтон, 1991 – (см. с.146)
  • Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. М., 2008.

Рецензия-отзыв о книге Бранденбергера с сайта liberty.ru

 

Сергей Бондаренко

 


[1]«сконструированность» самой идеи «нации», её «рождение», связанное с распространением элементарной грамотности, упорядоченной системой образования, ориентированной на формирование общих «ценностей» и «исторических героев»
 [2] Б. Андерсон. Воображаемые сообщества. С.108

 

31 января 2010
Д.Л. Бранденбергер. Национал-большевизм

Похожие материалы

8 июня 2012
8 июня 2012
Книга американского профессора Тимоти Снайдера об истории Восточной Европы 1933 – 1945 гг. («кровавых землях») впервые рассматривает нацистскую и сталинскую политику массовых убийств как единую панораму преступлений. Работа уже вызвала большие споры и дискуссии; urokiistorii публиковали на нее рецензию, а теперь предоставляют слово самому автору
24 января 2014
24 января 2014
«Уроки истории» публикуют запись беседы с директором Российского государственного архива социально-политической истории, главным редактором издательства «Российская политическая энциклопедия» Андреем Сорокиным.
17 марта 2015
17 марта 2015
Книга правозащитника Владимира Альбрехта отвечает на один из фундаментальных театральных вопросов (которые многие ошибочно считают риторическим) – «что говорить, когда не о чем говорить».

Последние материалы