Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
17 апреля 2021

«Если ты не готов умереть, то лучше и не начинать». Натан Щаранский и Витольд Абанькин — о голодовках политзаключенных

Фото: Кирилл Зарубин / AP
ИК-2 во Владимирской области, где содержат Алексея Навального Фото: Кирилл Зарубин / AP
31 марта российский политик Алексей Навальный объявил голодовку в колонии: испытывая проблемы со здоровьем, он требует допустить к себе доверенного врача, что предусмотрено законом. 16 апреля Навальный заявил, что администрация угрожает ему принудительным кормлением.
Голодовка — один из последних способов борьбы за свои права, имеющий богатую историю. Мы попросили советских политзаключенных, которые держали длительные голодовки в 1970–80-х годах, рассказать, почему они прибегали к голодовкам, что чувствовали в это время, как тюремная администрация пыталась заставить их сдаться, каким образом проходило насильственное кормление и что они бы сказали Навальному исходя из своего опыта.

Натан Щаранский

Натан Щаранский — советский правозащитник, диссидент, активист еврейского движения. В 1977 году арестован по обвинениям в измене родине и антисоветской агитации, приговорен к 13 годам лишения свободы. В заключении многократно объявлял голодовки, в том числе одну длительную, в знак протеста против лишения его положенных по закону писем и свиданий с родными. В 1986 году вместе с двумя гражданами ФРГ и одним чехословаком обменян на нескольких провалившихся агентов стран социалистического лагеря. В том же году репатриировался в Израиль, и сделал там выдающуюся политическую карьеру — в частности, неоднократно возглавлял разные министерства.

У политических заключенных было много голодовок. Календарь был заполнен короткими голодовками: 10 декабря — День прав человека, 30 октября — день политзаключенного, у еврейских политзеков было еще 24 декабря — первый день Ленинградского процесса. В эти даты мы символически голодали один день. Кроме того, иногда приходилось объявлять голодовки солидарности: например, когда [в лагере] избили политзаключенного Григорянца, мы голодали неделю. Но один раз у меня была очень длинная голодовка, подробно описанная в моей книге “Не убоюсь зла” — 110 дней, 33 раза искусственного кормления.

Я видел письмо Навального, где он говорит: причины объявления голодовки непонятны только тем, кто не был в этих условиях. Потому что ничего другого не остается. Я сразу почувствовал солидарность с этими словами. Когда нет больше средств протестовать против этой абсурдной, кафкианской реальности, когда всем понятно, что это полный произвол, но никто не собирается с этим ничего делать, единственный способ высказать свое неприятие — объявить голодовку, чтобы привлечь внимание к этому. Неважно, привлекаешь ли ты внимание людей или Господа Бога, Истории, Вечности — это становится почти одним и тем же. Потому что ты разговариваешь с вечностью, понимаешь, что даже если ты умрешь — может быть, это и есть та роль, которую ты должен сыграть в этой борьбе? А может быть, удастся привлечь внимание настолько, что это пробьет систему? Ты даешь понять, что готов умереть, если не выполнят твои условия. И если ты не готов умереть, то лучше и не начинать.

В чем мое положение было лучше и в чем хуже? Навальный объявил голодовку, сообщил своему адвокату, и весь мир уже об этом знает. У меня не было такой возможности. Я много месяцев готовился передать сообщение на волю через человека, который должен был освободиться. Я специально сел в карцер, чтобы можно было по Морзе сообщить, какой сигнал мои товарищи должны передать в письме, чтобы я знал, что они получили от него мое сообщение. Я сказал, что если через четыре месяца, в Йом-Кипур от меня не будет писем (а их не было уже год), значит в этот день я начал голодовку. Потом я ждал два месяца и получил письмо, которое не вызывало у администрации лагеря никаких подозрений, но сообщило мне, что на воле знают: в этот день я объявляю голодовку, причем иду до конца, вплоть до смерти.

В итоге КГБ было в полном шоке: моя жена выступила в Нью-Йорке с пресс-конференцией, что сегодня я начал голодовку, а они в Москве не получили никаких сведений из Чистополя (где я сидел). И только через сутки выяснилось, что моя жена знает лучше. Это было важнейшим условием, чтобы через 110 дней они отступили. Была огромная кампания с участием мировых лидеров. Но чтобы ее подготовить, пришлось много месяцев изобретать способы, как передать весточку.

Что у него хуже? Сегодня права человека — не настолько неотъемлемая часть международных отношений, как в те годы. Это был результат долгой борьбы — чтобы Картер, а потом Рейган превратили права человека в часть американской политики. А сегодня гораздо хуже работает политика linkage — связывания вопроса прав человека с важными для СССР экономическими, политическими и культурными договорами. Например, поправка Джексона, которая связывала свободу эмиграции со свободной торговлей с Советским Союзом. Это было одним из главных обвинений по моему делу: что еврейское сообщество добилось, чтобы американский Конгресс провел поправку в закон о свободе торговли. Ее смысл был в том, что те страны, которые не допускают свободной эмиграции, не могут пользоваться режимом наибольшего благоприятствования. Другой пример — процесс в Хельсинки: во время моей голодовки в Мадриде проходили международные переговоры, где вопрос судьбы членов Хельсинской группы напрямую увязывался со всем комплексом культурно-экономического и политического сотрудничества с Советским Союзом.

Трудно было передать сообщение на волю, но когда получалось — свободный мир сразу связывал это с другими аспектами отношений с СССР. Сегодня это намного более проблемно: за 8 лет Обамы и 4 года Трампа вопросы прав человека в американской политике отошли на задний план). Есть признаки, что администрация Байдена хочет вернуть их на прежнее место, но это пока вопрос. И проблем много: с Гонконгом, с Саудовской Аравией, с Россией; и чем раньше заниматься — администрация еще не решила.

По поводу ощущений голодающего. Тогда это было так: 6-7-8-10 дней ты голодаешь, сотрудники тюрьмы пытаются убедить тебя перестать, но в целом ничего не происходит. Постепенно твои силы убывают. Очень важно продолжать, сколько можешь, заниматься гимнастикой, а не лежать трупом на кровати, потому что это только ускоряет ослабление организма. Но потом у тебя уже все меньше сил делать зарядку, и приходится лежать, чувствуя, что твои силы уходят.

Затем в какой-то момент тебя начинают искусственно кормить. В Чистополе тогда не было большого опыта обращения с политзаключенными, поэтому они в первый раз пришли, наивно собираясь кормить меня через задний проход. Это по сути была большая клизма, и они быстро поняли, что это [плохая идея]. На следующий раз — уже через рот. Как это делают: приходят, надевают на тебя наручники, засовывают силой в рот так называемый роторасширитель — две пластины, их раздвигают, и твой рот открывается. Вводят в горло шланг — в первые разы это вызывало у меня страшные конвульсии и приступы удушья. И вливают около двух литров какой-то жидкости, в которой есть полезные для организма вещества, а затем уходят. Организм начинает реагировать очень бурно, сердце будто вот-вот выпрыгнет из тебя — может быть, 200 ударов в минуту. Живот как будто разрывает. Но через 20-30 довольно тяжелых минут начинается резкое облегчение, ты становишься полон сил. В течение примерно суток чувствуешь себя хорошо, можешь встать, написать какое-то очередное заявление, если хочешь. Можешь рационально вести диалог сам с собой. Но на второй день как правило чувствуешь резкое ухудшение, силы пропадают, а на третий ты уже слаб, как перед кормлением. И тогда они появляются опять, цикл повторяется. Но с каждым разом ты все быстрее входишь в полубессознательное состояние. И потом, уже на 70-80-е сутки ты уже просто лежишь и слабо что-то соображаешь. В случае моей голодовки был очень памятный день: 47-й, когда умер Брежнев. Были торжествующие крики по всей тюрьме. Даже у меня нашлись силы встать и передать по Морзе в карцер, что Брежнев умер. Мысль о том, что мое сердце выдержало, а его — нет, давала силы на продолжение.

Буквально на второй день моей голодовки к нам приехал заместитель главы прокуратуры Татарии, что само доказывало, что «там» это произвело впечатление. Он угрожал, топал ногами, кричал «как вы смеете». Это было довольно смешно: я объявил, что собираюсь умирать, а он мне угрожает. Я говорил ему: «все это бессмысленно, просто дайте мне написать письмо и получить из дома подтверждение, что оно получено, и я сниму голодовку». Он отвечал, что я не могу диктовать им условия, и требовал прекратить голодовку — потом, мол, напишу. Я говорил, что нахожусь в этой ситуации уже целый год. Когда он начал в очередной раз кричать, что я умру, и никому нет до этого дела — я просто встал, ушел в свою камеру, лег и сказал охраннику, чтобы больше меня не тревожили. Я думаю, это было правильно, потому что самое лучшее — показать им, что их аргументы на меня больше не действуют, что я принял решение гораздо более высокого уровня.

Они приносили мне письма от матери, где она писала, что больше года ничего не знает: жив ли я? Что у нее было повышенное давление, ее клали в тяжелом состоянии в больницу. И мне говорили: видите, что вы делаете со своей матерью? Начинайте вести себя нормально, снимайте голодовку, мать получит свидание, и все будет хорошо. Но моя мама была очень сильный боец, и в какой-то момент перестала писать такого рода письма. Тогда представитель КГБ из Москвы приехал сообщать мне, в каком тяжелом состоянии моя мама из-за моего поведения. Но я с ним просто отказался беседовать.

Их возможности давить с помощью дезинформации на Навального гораздо меньше, поскольку он, я так понимаю, более-менее знает, что происходит в мире. Их возможности давить, причиняя проблемы близким — безусловно, существуют. Не хочу им подсказывать, но думаю, они сами знают.

На 110-й день они наконец принесли письмо от моей матери и дали возможность написать ей, а потом принесли ответ, что она получила мое письмо. После этого я снял голодовку. А для руководства тюрьмы она кончилась плачевно. Их сделали стрелочниками — обвинили в том, что началась всемирная кампания солидарности в связи с голодовкой, о которой никто не должен был знать. В итоге начальник тюрьмы был снят с работы, а вскоре, как злорадно нам зэкам сообщил по секрету один из “вертухаев” — покончил жизнь самоубийством в белой горячке.

Если голодовка Навального будет продолжаться долго, и он не отступит, пока его требования не будут выполнены, то я думаю, что физически это будет похоже на мой опыт. Но возможность почти ежедневно общаться с внешним миром создает несколько другие условия.

В итоге важно только то, есть рычаги давления на тюремщиков или нет. Если тюремные власти не очень боятся твоей смерти, то они допустят ее. В той же Чистопольской тюрьме через год после моей голодовки умер Анатолий Марченко. Во время его голодовки по разным причинам не было такого давления на власть, как во время моей — давления из-за границы, которое бы транслировалось через Москву на руководство Чистопольской тюрьмы, на месте принимающие решение, спасать ли голодающего от смерти. В том случае голодовка не сработала. И мне они постоянно объясняли, что «у мира много своих проблем» и «нам какая разница, умрешь — так умрешь. Ради чего ты тратишь свою жизнь?». Мне говорили, что умру я или нет — мое личное дело, решил умирать — пускай, им-то что. Но если если в Москве, а не в колонии, будут видеть, что это дестабилизирует их положение в мире и внутри страны… Ведь Навальному своим приездом удалось вывести сотни тысяч людей по всей России на улицы. И его посыл правильный: я не боюсь, и вам нечего бояться. Когда люди постоянно находятся под самоцензурой, боятся сказать, что они думают — это очень неудобное для них состояние. Поэтому когда люди массово начинают переставать бояться, становятся из двоемыслящих свободными — эта ситуация для недемократических режимов очень опасна. Поэтому в итоге власти будут определять, насколько действия Навального заражают и поощряют людей открыто высказывать свое мнение. И насколько это влияет на международные интересы России и российских чиновников.

В моем случае голодовка была из-за изоляции: мне не давали писать письма на волю и видеть родных. В случае с Навальным изоляции нет, он требует по сути изменения режима содержания. Это безусловное издевательство и лицемерие — что человека, который сам приехал в Россию, нужно каждый час будить проверять, потому что он якобы может удрать. Он требует от системы измениться, требует, чтобы она начала вести себя логично и гуманно. Ясно, что система не изменится, но она может изменить свое отношение к нему, если увидит, что это подрывает ее стабильность.

Навальный не нуждается в моих советах. Он сам всё понимает. Когда он полетел в Москву, меня интервьюировали по израильскому радио, и я очень разозлился от одного вопроса. Меня спросили: что, он какой-то очень недалекий человек, не понимает, что его ждет в России? Почему он сам, добровольно, едет туда? И я ответил: если его цель в том, чтобы спокойно жить, писать мемуары и участвовать в какой-то политической деятельности, то да. Но если он выбрал цель бороться с этой системой, донести до граждан России, что борьба с этой системой освобождает и их, то он безусловно ведет себя правильно. Он демонстрирует: смотрите, я борюсь с этой системой, я не боюсь ее и я — свободный человек. Так я его понимаю, то же самое я в свое время чувствовал. И я думаю, что это очень опасное для властей чувство, поскольку оно заразно.

Витольд Абанькин

Витольд Абанькин — советский и российский диссидент и правозащитник. В 1966 году арестован при попытке побега в ФРГ, обвинен в измене Родине и дезертирстве, приговорен к 12 годам лагерей. Отбыл срок полностью, содержался в том числе во Владимирской центральной тюрьме вместе с Владимиром Буковским, Кронидом Любарским и другими политзаключенными. В 1991 году участвовал в подавлении путча ГКЧП, занимается правозащитной деятельностью, а также поет в группе “58-я статья” песни на стихи поэтов, убитых в советских лагерях.

Я голодал в общей сложности 135 дней. Мы голодали 7 ноября в знак протеста против попрания прав человека в СССР, 10 декабря — в международный день прав человека, кроме того, были разные голодовки по 3-5-10 суток. Ну и во Владимирской тюрьме у меня была голодовка 35 суток. Но прежде чем голодать, мы старались переправить информацию в Москву, и она шла на Запад. Потому что нас сильно поддерживали, когда мы голодали — и в СССР, и за рубежом.

Однодневная голодовка объявлялась в знак протеста против чего-то. Например, был такой майор Федоров в 36-й политзоне Пермской области — откровенный идиот. Однажды он приказал, чтобы на тумбочках в бараках ничего не лежало. Входит в барак — лежит какая-то брошюра. Он ее хватает, бросает на пол и начинает топтать. Один из зэков ее поднимает и говорит: “Гражданин майор, это же советская конституция!” Он на минуту остолбенел, потом выхватывает ее, бросает опять на пол, топчет и говорит: «Эта конституция не для вас, а для негров!». Ну, мы проголодали сутки в знак протеста против попрания майором Федоровым советской конституции и прав человека.

Нас заставляли работать. Хотя по инструкции голодающего уже на третьи сутки нельзя выводить на работу. Они пытались — мы выходили на работу и не работали. Нас сажали в карцер. Потом выпускали и опять сажали, если мы не прекращали. Потом сажали в ПКТ, а потом — Владимирская тюрьма. В 1974 году мы объявили голодовку, когда один из офицеров ударил зэка, украинца Сапеляка. И нас, больше 20 человек, отправили во Владимирскую тюрьму, каждому дали по три года. Но сначала мы прошли конвейер наказаний: карцер 2-3 раза, ПКТ месяц-два, Владимирская тюрьма. В 1974 мы прибыли во Владимирскую тюрьму, а в 1977-м — вернулись в 36-ю зону.

Что касается длительных голодовок, то я голодал во Владимирской тюрьме с Алексеем Сафроновым 35 суток в 1975 году. На 13-е сутки нас начали принудительно кормить — потому что во Владимирскую тюрьму приехал прокурор. Кормили через рот шлангом. А вот Володю Буковского, когда он голодал в СИЗО, кормили через нос. Это ужасная процедура, он после нее был весь в крови. Через нос кормят специально, чтобы задавить зэка и заставить его прекратить голодовку. Через рот — не так страшно. Но если начинаешь сопротивляться — у них есть специальные клещи, которыми разжимают челюсти, могут сломать зубы. Мы открывали рот — не старались причинить себе большого вреда.

35 суток мы голодали, требуя расследования убийства в тюрьме. Там был такой случай — передо мной как раз сейчас лежит это сообщение:

«Сообщаю вам, что ваше заявление прокуратурой Владимирской области рассмотрено. Ваше утверждение о том, что процесс причинения телесных повреждений осужденному Тихонову сокамерниками Бобровым и Бариным в 1975 году в учреждении Т-1 (это Владимирская тюрьма) наблюдал через смотровое окошко замначальника тюрьмы подполковник Угодин, при проверке не подтвердилось».

Это мне отвечает помощник прокурора Владимирской области по надзору. Этот ответ я получил в 1990 году, потому что, выйдя на свободу, продолжал бороться за права людей, над которыми издевались и которых убивали во Владимирской тюрьме. А этот Тихонов — он был ветераном, потерял руку на фронте По нашему примеру он начал писать жалобы о произволе надзорсостава. Его бросили в пресс-хату и убили там. А в глазок наблюдал замначальника тюрьмы по режиму подполковник Угодин — откровенный садист, о нем даже сами менты, его сослуживцы, шепотом нам говорили что у него есть “психические вывихи”.

Нас, политзаключенных, прессовать боялись — отыгрывались на уголовниках. Но мы защищали уголовников, потому что и уголовники нам помогали. Во-первых, через них шла вся информация на волю. Во-вторых, они присылали нам продукты: хлеб, сахар, масло, лук. А мы помогали им, хотя нас держали отдельно — писали жалобы. По нашим жалобам из тюрьмы освободили одного уголовника, дело которого было шито белыми нитками — а у него было 15 лет срока, из которых 10 тюремного. Многим снизили сроки, изменили режим. В общем, мы им помогали как могли, а они в свою очередь как могли помогали нам.

Фото: УФСИН России по Владимирской области
«Владимирский централ», современный вид Фото: УФСИН России по Владимирской области

Мы никогда не заявляли голодовку до победного конца. У нас был на 11-м лагере в Мордовии в 1967 году один бандеровец, который объявил голодовку до победного конца. Это очень опасное заявление. Он голодал четыре года, можете представить? Мы его уговаривали прекратить, но он был упертый: я, говорит, сказал — до победного конца. Поэтому такие заявления очень опасны. «В знак протеста» — и все, даже не говорили, сколько суток.

К сожалению, я не помню фамилию того бандеровца. Тогда в лагере было около 2 тысяч зэков. Я составил списки зоны (кто есть кто, какая статья и срок) и отправил их отцу с оказией — через уголовников, через ментов. Но отец умер за 10 месяцев до моего освобождения, и я не нашел, куда он все это спрятал, хотя перерыл все. Ведь сообщение было написано на папиросной бумаге мелкими печатными буквами — всю информацию можно было спрятать в спичечном коробке.

Что касается ощущений голодающего. Обычно на третий день начинает болеть голова. День-два болит голова, потом это проходит, организм переходит на внутренние резервы. Сначала поедаются жиры, потом мышцы, и третья стадия, самая страшная — организм начинает поедать мозг. Человек не выдерживает, сходит с ума — это жутко.

Но это зависит от индивидуальных особенностей. Я никогда не пил (даже пиво) и не курил. У меня был первый разряд по штанге, в лагере я все время занимался тяжелой атлетикой, акробатикой. Я был очень сильным, танк мог своротить. Мне все завидовали, — а старые зэки, бандеровцы, «лесные братья» ругали, говорили: себя угробишь, сердце, и вообще, ты сам с собой хуже обращаешься, чем с тобой большевики (смеется). Поэтому голодовки я переносил очень легко. На 13-е сутки, когда приехал прокурор и меня стали кормить — я по камере ходил на руках. Крутил сальто в прогулочном дворике. Я носил Буковского на плечах — он у меня был вместо штанги, худющий такой (смеется). Сны — необыкновенные, голова — чистая, мозг — работает. Чувствуешь себя, как будто можешь взлететь как птица. Запах черной икры, колбасы — не тянет ни к какой еде. И мы с Алексеем даже не хотели выходить с голодовки. Менты перед нами на цыпочках бегали — они не знали, когда мы закончим и закончим ли вообще.

Мы закончили голодовку, потому что, хоть и не добились возбуждения дела, так пуганули ментов и Кремль, что они не знали, что с нами делать. Менты откровенно говорили: «Из лагеря направили к нам в тюрьму — а мы куда направим? Хоть бы их всех поменяли, как Буковского, они нам жить не дают». Мы же всполошили всю тюрьму. Навели порядок — там же с питанием был кошмар. У нас в зонах готовили верующие, плюс КГБ-шники в зоне постоянно — не воровали продукты. А в тюрьме — менты, они  просто обкрадывали зэков.

Мы требовали приезда прокурора, начальника тюрьмы полковника Завьялкина. А нам менты говорят: «Вы только приехали сюда, а я здесь полгода работаю и Завьялкина ни разу не видел!». А я сказал менту: «Завьялкин сам будет раздавать нам борщ и кашу. И борщ и каша будут нормальные, как положено по режиму».

Загудел Запад, прилетела комиссия из Москвы, и сам Завьялкин ходил с этой комиссией — возили на тачке бидон с борщом и кастрюлю каши, и он сам раздавал. Говорил Буковскому: «Владимир Константинович, смотрите, в борще и лучок зажаренный на постном масле, и картошечка, и капусточка, ну как, будете кушать?» (смеется). Менты и зэки были в шоке.

Ну а потом мне чуть новый срок не намотали — я собирал информацию о произволе ментов. Чекист Обрубов забрал все записи, ко мне пришли и сказали: «Мы люди не жадные, раз ты хочешь еще срок — мы тебе добавим. Лет 5 получишь по 70-й статье за антисоветчину». Я им сказал: «Ребята, если в моих записях есть хоть доля лжи — я сам напишу заявление, чтобы мне дали срок побольше. Но я прошу, чтобы в суде были свидетели — менты и уголовники, я назову вам их фамилии». Ведь они мне поставляли информацию, и я ее проверял. Меня посадили на 15 суток в карцер. Информацию переправили на волю, она попала к Сахарову — и Андрей Дмитриевич предпринял какие-то шаги, я даже не знаю, но от меня отстали.

Навальный делает ошибку. Он требует врача — ему не вызовут врача. Голодовка — это последнее средство зэка в борьбе за права человека, за свои права. И ставить такие условия очень рискованно: во-первых, можно потерять лицо. Во-вторых, можно обесценить голодовку. Нельзя этого делать — надо все просчитывать.

Мы, прежде чем начинать голодовку, всегда по возможности собирались, совещались, передавали информацию на волю и потом уже начинали. И когда мы голодали, у советских посольств в европейских странах проводились митинги и пикеты — да такие, что послы боялись нос высунуть. Поддержка была колоссальная. Когда в лагере умер Юра Галансков, даже французские и итальянские коммунисты направили ноты протеста Брежневу и КПСС. Церкви всего мира отслужили панихиды по кончине Юры. Это было такое ЧП: коммунисты замучили поэта в лагере! Сейчас я не вижу такой поддержки.

Совет я бы Навальному дал один — когда ты идешь за правду, ничего не страшно, потому что правда, справедливость, свобода — это божественные понятия, Бог помогает. Я чувствовал эту помощь: чем больше меня давили, тем больше у меня было сил сопротивляться.

Есть такое изречение: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». В 1991 году наш народ получил свободу. Но не знал, что с ней делать, потому что никогда не был свободным. Думали, что демократия победила, и теперь все пойдет само собой. Нет, гражданское общество надо строить, и за него надо бороться. Без борьбы ничего не получится. А Алексею я желаю здоровья и победы.

17 апреля 2021
«Если ты не готов умереть, то лучше и не начинать». Натан Щаранский и Витольд Абанькин — о голодовках политзаключенных

Похожие материалы

10 апреля 2017
10 апреля 2017
Сайт Мемориала и «Уроки Истории» начинают серию публикаций об истории Мемориала с середины 80-х годов и до настоящего времени. В первом материале мы публикуем фрагмент интервью с членом правления и главой библиотеки Мемориала Борисом Беленкиным, в котором он рассказал об общественной дискуссии вокруг темы репрессий в раннюю Перестройку, о том, почему люди становились активистами, и многом другом. Полный текст интервью и видео-версия опубликованы на новом сайте Мемориала.
15 декабря 2014
15 декабря 2014
Как будущий известный писатель воевал на Гражданской? Почему он стал командиром полка и кем он командовал до 1921 г.?
17 апреля 2017
17 апреля 2017
В апреле в Международном Мемориале выступал голландский историк и философ Франклин Рудольф Анкерсмит, рассказывая о своей книге «Возвышенный исторический опыт».

Последние материалы