Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
8 октября 2020

Москва—Монголия—Магадан. Монолог репрессированной машинистки Георгия Жукова

История жизни Марины Никаноровны Округиной, рассказанная ею самой
museum.memo.ru
Марина Округина. Магадан, 1952 год museum.memo.ru
Жизнь Марины Никаноровны Округиной (1910–2007) была полна крутых поворотов: молодая сотрудница музея, затем — машинистка при Георгии Жукове. С фронтов Халкин-Гола она отправилась в штат к монгольскому лидеру Чойбалсану. После этого внезапно получила 8 лет лагерей и 5 ссылки, была послана на вольфрамовые рудники в Монголии и на лесоповал на Колыме. Там она сидела вместе с Евгенией Гинзбург и множеством других репрессированных представителей интеллигенции. Много позже Марина Никаноровна стала одной из первых членов общества «Мемориал».
Публикуем ее рассказ о своей судьбе, основанный на двух выступлениях перед учащимися Милицейского колледжа в Музее и общественном центре имени Андрея Сахарова в 2001 году.

Начало работы машинисткой и встреча с Е.В.Тарле

У меня всего семь классов образования. Когда я выучилась на машинистку, приехала в Москву, у меня здесь были тетки, я жила у них на Большой Ордынке. И меня послали работать в Музей Новозападного искусства. Там был знаменитый академик Тарле, самый великий человек в моей жизни. Он написал о Наполеоне. Это были мои первые шаги в жизни. Я, начинающая машинистка, еще плохо читала рукописи. Дают мне печатать какую-то статью Тарле. И я спрашивала: «Что это за слово?» — никто не может прочитать. Надо идти к нему. Мне 17 лет, как я пойду к академику? «Прочтите мне это слово…» Меня уговорили, я пошла, говорю: «Извините, тут есть одно слово, никто не может прочитать». Он говорит: «Это слово я написал по-французски. Я буду писать и по-английски, и по-немецки, так что, пожалуйста, приходите, не стесняйтесь». Это был великий человек.

Война на Халхин-Голе и знакомство с Г.К. Жуковым

В 1936 году мы с мужем приехали в Читу. Он окончил здесь строительный институт и когда вставал на комсомольский учет, его спросили: «Ты женат?», — он ответил: «Да», — «Кто жена?», — «Машинистка», — «Слушай, в штабе Забайкальского военного округа нужна машинистка». И я туда устроилась. Три месяца меня оформляли на «сов. секретные» работы, и я стала там трудиться.

Мужа послали в Монголию строить дороги. Потом началась война на Халхин-Голе. Сначала туда отправили командующим Штерна — был такой военный начальник, очень талантливый человек, но потом его арестовали. А к нам в штаб приехал Георгий Константинович Жуков. Я ему говорю: «У меня там муж, возьмите меня». Он говорит: «Иди, оформляйся». Я пошла, оформилась и уехала с ним.

Фото: Сахаровский центр
Марина Округина в 2005 году Фото: Сахаровский центр

Мы ехали в Монголию через Дальний Восток, через Мациевскую, горные, пограничные города. Мы приехали в город Баян-Тумэн, потом он стал называться Чойбалсан. Там был госпиталь — длинный барак. Мы приехали, а этот самый Жуков говорит: «Перенесите всех раненых из этого крыла в другое». Перенесли, и часа через три то крыло бомбили. Представляете? Как он это предвидел?

Там был организован штаб 17-й армии, и я там работала. Война была, конечно, страшная, потому что монголы были нашими русскими очень недовольны. Было очень много провокаторов. Пастухи пасут скот, и когда все наши летчики обедают в лагере, пастухи выгонят скот на пригорок, и те видят: скот наверху — значит, можно бомбить. Летят и бомбят. Война была предательская и ужасная.

Жуков был интересный человек. Очень строгий, очень требовательный. Я была еще молодая, симпатичная, на всех соревнованиях вручала призы. По поручению Жукова мне звонит его секретарь: «Наша бронебригада (где был мой муж) идет марш-бросок 50 километров, мы поедем их встречать. И Георгий Константинович едет. Завтра в пять утра мы за тобой подъедем, будь готова». — «Хорошо». Мы туда поехали. С нами идут грузовые машины с сиденьями. Приехали. Солдаты выстроились, встречают Жукова, рапортуют. Он говорит: «Кто бодрый, у кого ноги в порядке и может дальше идти — пять шагов вперед». Некоторые вышли, часть остались. Он говорит: «Идите, занимайте машины. А вы поучитесь обуваться (тогда же носили обмотки, а за обмотками — столовые ложки), подкопите силы и пойдете пешком». Поехали, но когда приехали, Жуков говорит: «Ладно, поезжайте, заберите этих».

Работа в монгольском правительстве и арест

В 1940 году Жукова послали командующим в Киев. А я говорю: «Больше воевать не хочу». Жуков ответил: «Тогда я тебя рекомендую моему другу, маршалу Чойбалсану, в Монгольское правительство». Там, в Монголии, у маленького начальника обязательно был русский советник. Меня взяли туда работать машинисткой. Я была обеспеченной, у меня все было. В Монголии вытесняли товары третьих стран, и очень хорошие вещи [советского производства] продавали за копейки, мы там неплохо одевались. Монгольская машинистка получала 80 тугриков, а я — двести. У меня были шоферские права третьего класса, я ходила в гараж, брала машину и ехала, куда хотела.

Настал 1941-й год. Уже, как говорят, собирались тучи, должна была начаться война. И вдруг в мае ко мне приходят два наших сотрудника из военного штаба: «Мы тебя арестуем». За что? Я не украла, не убила, ничего не позволила себе. «Причину найдем» — и меня арестовали.

В нашем Забайкальском штабе 17-й армии было политуправление, где печатали агитационные газеты, которые посылали в Манчжурию. А политотдел сказал, что газета была не агитационная, а провокационная, и всё наше политуправление — майоров, капитанов — посадили в тюрьму. Это, в основном, были, конечно, журналисты, которые писали статьи.

Я уже работала в монгольском правительстве, но меня тоже посадили — в монгольскую следственную тюрьму. Камера — такой небольшой пенал: кровать, параша, высоко-высоко окно с намордником. Нет прогулок, ничего. В коридор выводят, допустим, в туалет. Выведут человек 10-15, и дается 10-15 минут, за которые мы должны успеть умыться, постирать под этой водой какой-то платочек или тряпочку и сделать свои дела. Если кого-то ведут с допроса, его сразу ставят лицом к стенке, и ты не видишь, кто это.

Конечно, я была в шоке — ничего не ела и не пила, наверное, дней пять. Потом пришел врач и говорит: «Мы будем тебя кормить искусственно». Сижу месяц, сижу два. Потом меня вызвал следователь: «Ты работала в политуправлении в штабе?» — «Работала машинисткой», — «Они вели провокационную работу, выпускали газету. Ты печатала?», — «Печатала». — «Ты знала? Знала. Почему не донесла?», — «На кого? Чего?» Я машинистка, я печатаю. Сколько в день проходит материала!

Пока мы сидели в тюрьме, пока шло следствие, началась война. Всех офицеров судили с отправкой на фронт. Мне дали 8 лет и 5 поражения в правах и отправили на Колыму, где двенадцать месяцев зима, остальное — лето.

Кяхта и Джидинский лагерь

Но до Колымы далеко. Сначала меня повезли в Россию и привезли в тюрьму в Кяхту. В камере сидело человек двадцать. Потом привезли в Джидлагерь на монгольской границе. Мы строили дорогу, корчевали пни. Уже началась война. Потом нас увезли в Городок. Там шахты, добывали вольфрам и молибден — металлы, которые используют в электрических лампочках. У нас были такие окна, а с другой стороны работали мужчины. Мы открывали окна и грузили вагонетки, потом их катали. Была трехсменная работа — очень тяжело. Я там пробыла два года. Сначала еще была в силе, потом полгода лежала в больнице, поправляла здоровье. Затем меня отправили на Колыму.

Колыма

На Колыме я год работала на лесоповале — обрубала сучки, потому что была очень малосильная, худенькая.

У нас был шестнадцатичасовой рабочий день, и еще нас водили к месту работы — пять километров туда и пять обратно. Получался восемнадцатичасовой рабочий день. Придешь в лагерь — сразу в постель, и засыпаешь как мертвый.

Нам варили ржавую селедку с мороженой капустой, и этим мы питались. Свиньи не будут есть, а мы ели. Кто работал на тяжелых работах, тем давали по килограмму или по 800 граммов хлеба на день. Я никогда не вырабатывала нормы, и мне давали всего 400 граммов хлеба, представляете? А я на тяжелой работе, столько на ногах. У меня ребра торчали так, что можно было прощупать все, что есть у меня внутри. Эти 400 граммов я резала на три кусочка — утром пожую, в обед и вечером. Носила в кармане, потому что в лагере было много воров.

Кто был полный, тому надо было много еды, и они часто гибли. И вот умерший человек лежит дня два, а его пайку делят между собой.

museum.memo.ru
Кофта, связанная М. Н. Округиной из шерсти из распущенных носков во время ее пребывания в Магаданском лагере museum.memo.ru

Страшно вспомнить, как мы жили. Было очень, очень холодно. В бараке на кирпичах стояла чугунная бочка, ее топили докрасна, она была вся раскаленная. Зима на Колыме — это что-то страшное. Человек идет, падает и умирает — от холода или голода. У нас даже сочиняли такие анекдоты: на разводе стоит колонна заключенных и один доходяга с вытянутыми руками. Начальники курят — в бурках, в полушубках, такие важные. «Начальничек, дай докурить» — «На!» — «Суй в рот, а то руки замерзли!»

Утром из барака выносили по три, по четыре человека мертвых. Их хоронили не в землю, а в снег, а весной, когда снег таял, там  лежали покойники. И были специальные люди, могильщики, которых подкармливали немножечко больше, чтоб они захоранивали этих людей.

И самое страшное, даже плакать хочется — в лагере были двенадцатилетние дети: мальчишки, девчонки. Девочка работала на почте рассыльной. «Сидела, — говорит, — я на окошечке, получила журнал «Огонек» с портретом Сталина. Подрисовала ему что-то на лице, и меня посадили, дали пять лет, отправили на Колыму».

Мы были как крепостные. И крестьяне были тогда крепостные. Со мной сидела женщина, у которой осталось пять детей. Она, чтобы их накормить, ходила в поле, собирала колоски. Но нашлись люди, которые об этом донесли. Со мной сидели 16-летние девочки с Западной Украины, которые получили сроки уже после войны. Они носили хлеб и молоко своим братьям, которые воевали за свою родную Украину и жили в лесу — эти девочки  кормили их, эти войска. Так потом, когда война кончилась, их всех сослали на Колыму. Это были такие труженицы! Они разрабатывали на Колыме клочки земли и сажали картошку, овощи. Так что люди у нас были в лагерях в основном-то исключительно трудолюбивые.

Нами командовали и молодые, и старые. Нас выводили на общие работы, допустим, человек триста заключенных. Бывали такие конвоиры — увидит лужу, грязь и кричит: «Ложись! Кто не ляжет — стрелять буду». Я маленькая, я присяду, а высоким приходилось ложиться в грязь. Вот так издевались. И люди были очень жестокие: эти наши собачники, охранники. В Магадане уже были добрее — правда, те, кто на вахте.

Я не один раз сидела в карцере за всякие свои резкие высказывания в отношении грубости, всякого хамства. Там было очень холодно, без окон, стоишь на цементе — к нам относились, как к крысам.

Когда мы строили дорогу, к нам несколько раз приезжал начальник. Говорит охраннику: «Ты здоровый парень, у тебя здесь все старухи и девки. Повесь винтовку и помогай им корчевать пни».

Был случай: мы работали на дороге, и там были кусты с ягодами. Была уже осень, и мы всё время топили костер охраннику. Охранник сидел, дремал, а винтовка лежала рядом. Так как я много работала в армии, я знала винтовку. Я у него вытащила магазин, патронник и положила в карман. Говорю: «Ну, девки, сегодня мы будем ягоду есть!» Когда кончилась работа, мы все выстроились, он нас посчитал, и говорит: «Округина! Веди всех в лагерь тихонечко. Я должен вернуться к костру». Он обнаружил пропажу и ушел. И я скомандовала: «Девчонки, давайте есть ягоды!» Все разбежались по кустам — у нас там были и воровки, бытовички, растратчицы, абортницы (раньше за аборт давали срок, как за убийство). Наелись ягод досыта, выстроились и пошли в лагерь. Он нас догнал. Я говорю: «Что случилось?» — «Я потерял одну деталь от винтовки». Достаю из кармана, говорю: «Эту?» — «Да». Он был безумно рад.

А зимой, на лесоповале, у нас была бригадирша — воровка в законе. Вообще воры там не работают, только командуют. Она говорит: «Ты мне будешь костер топить, в свободное время — сучки обрубать, а остальное время будешь рассказывать мне романы». Я же много читала. Пересказывала ей «Консуэло». Какие только вещи я ей не рассказывала!

В лагере мы были абсолютно бесправные, но если мы получали посылку — нам посылали сахар, чеснок, какие-то сухофрукты, сухари, сало. Несмотря на все несправедливое отношение, нас вызывали на вахту, посылку открывали при мне, и, если там было что-то особенно хорошее, говорили: «У тебя все равно это воровки заберут, отдай лучше мне». А сейчас я получила на Рождество посылку от своей подруги из Германии. У нас на Колыме сидели все нации: и француженки, и англичанки, и вот эта немка моя знакомая. Я получила посылку с чаем, там написано: «25 пакетиков». Открываю — десять. Я написала заявление начальнику почтамта, говорю: «Как же так? Я была в лагере, даже там такого никогда не позволяли, с нами, бесправными, считались. А сейчас вот так с нами обращаются. Разве так можно? Это просто унижение человека».

Магадан

Когда кончилась война, я уже была в Магадане. Нас стали пускать работать уборщицами или по специальности. В конце 1945 года я работала машинисткой в бюро технических переводов. Там у нас были вольнонаемные жены этих охранников, и одна из них приносила мне из театра печатать артистам тексты ролей. Я печатала роли, а она получала деньги и  давала мне, так что я могла что-то подкупать. До этого во мне было только 36 килограммов (сейчас — 45).

Когда кончилась война, к нам привезли фронтовиков. Пока сидела интеллигенция, и охрана, и начальство не имели никаких проблем, потому что мы боялись всего. А фронтовики уже им показали! Есть рассказ Варлама Шаламова «Последний бой майора Пугачева». Почитайте, пожалуйста, как эти фронтовики боролись за свои права.

Люди Колымы и Магадана

Я не жалею о прошлом. Вы знаете, почему? У нас на Колыме был очень интеллигентный народ, весь цвет — поэты, писатели, художники. Сталин вообще не терпел образованных людей и уничтожал генофонд интеллигенции. У него, наверное, не хватало своего образования, и он всех великих, очень образованных людей, докторов наук, академиков — кого расстреливал, кого ссылал на Колыму. У нас были очень талантливые люди, люди большой культуры. Многие из них умирали на Колыме.

Говорили: «Магадан — это маленький Париж». У нас была ленинградская поэтесса Елена Михайловна Тагер. У нас были такие художники! Василий Иванович Шухаев, который в 1920-е годы выставлялся в Париже. Был такой художник Михалкин. В Магадане построили очень красивый, уютный театр, и он нарисовал там на стене огромное полотно — колымские пейзажи. Был режиссер Леонид Викторович Варпаховский, который до этого работал в Москве. У нас были прекрасные лагерные театры — ставили и оперетты, и оперы, и драму, вообще немножечко культурно развивали, но это всё зависело не от Москвы, а от местного начальства.

В театре в Магадане был джаз-оркестр. У нас был Вадим Алексеевич Козин — певец, который поет «У самовара я и моя Маша» и вообще все русские песни на цыганский манер. Он был очень известен в России и не только. После войны к нам в Магадан привезли и Эдди Рознера — он был первая труба в мире — со всем его оркестром, с этими девочками-певичками. Все они были арестованы. Эти певички работали уборщицами.

У нас были врачи с мировыми именами. Вулканолог Устинов. Его жена, Вера Федоровна, работала вышивальщицей. Шаламова я встречала уже на свободе. Он был очень замкнутый, очень одинокий, резкий в разговорах — как рубил топором.

Общение с великими людьми, с большими умами помогало выжить. Это все-таки большое дело, когда с тобой рядом умный человек. Со мной, например, была Женя Гинзбург, которая потом написала воспоминания «Крутой маршрут», где она пишет и обо мне. Она рассказывала стихи, книги, и мы как-то забывались. Говорили в женском лагере про поэзию, про наряды. Все это как-то поднимало наше настроение.

У нас были молодые, красивые девушки, они собирались вместе, танцевали. Одна девушка танцевала «Умирающий лебедь» — все пели эту мелодию, а я как под музыку читала стихи Бальмонта:

Заводь спит. Молчит вода зеркальная
Только там, где дремлют камыши,
Чья-то песня слышится, печальная.
Как последний вздох души.

Мы развлекались, как могли — конечно, в свободное время.

Художник И.Я. Шерман

museum.memo.ru
Шерман И.Я., Округина М.Н., Антощенко-Оленев В.И. Магадан. 1948 museum.memo.ru

В Магадане я познакомилась с художником Исааком Шерманом. Он жил в Риге, и в 16 лет ему сказали: «Ты очень талантливый мальчик, поезжай в Париж и учись на художника». Он был бедный человек, у него еще три брата и сестра, но у него был богатый дядя, владелец магазина. Дядя ему говорит: «Знаешь, что: возьми мое отчество — был Григорьевич, а будешь Яковлевич. Я тебе дам деньги». Он поехал, пять лет жил в Париже, учился, и в 1932-м вернулся из Парижа, закончив Сорбонну. Приехал в Ригу, где уже начали фашисты…

А здесь, в России, открыли Биробиджан, чтобы западные евреи ехали на Дальний Восток. Он говорит одной женщине: «Давай женимся и поедем в Биробиджан от фашистов». Она согласилась, и в 1933-м году они приехали в Москву. Его документы посмотрели: «Ага, талантливый человек». И оставили его в Москве. Он был очень образованный, знал несколько языков — французский, немецкий. В 1936-м году его назначили оформлять чрезвычайный зал для принятия советской — сталинской — конституции. Он этот зал оформил, пришла комиссия, зал приняли «на отлично». Это было 3 декабря 1936 года. А 7 декабря его арестовали. Осталась беременная жена, и 25-го декабря она родила девочку. На Лубянке его допрашивали, били резиновыми дубинками, и у него на ногах остались рубцы. Так как он южанин, он был весь волосатый, а на этих рубцах волосы не росли.

Зверства были ужасные! Это конвейер: один допрашивает 2-3 часа, уходит, приходит другой, а ты все стоишь, стоишь. У них, конечно, ноги становились как бревна. В маленькой комнате включали тысячесвечевую лампочку, ты сидел, а охранник кричал: «Открой глаза, открой глаза, открой глаза». Спать в камере холодно. Одеялом не укроешься — «Вынь руки!».

museum.memo.ru
Кисет, сделанный М. Н. Округиной в подарок своему мужу, И. Я. Шерману. museum.memo.ru

Он рассказывал: «Со мной сидели старые коммунисты». Они говорили: «Шерман, ты не наш, не русский человек. Соглашайся, какой ты шпион — французский, немецкий, даже японский. Ну, любой шпион. Подписывай все, что тебе говорят, тебя не будут бить. Все равно дадут 10 лет, 5 поражения в правах и сошлют на Колыму» — «А почему вы не подписываете? Вас тоже бьют, истязают на ногах» — «Мы старые большевики, коммунисты, мы сделали советскую власть и не имеем права на себя наговаривать». И он стал подписывать все.

На Колыме в типографии он сделал трехцветную печать. Потом он оформил писателю Илье Эренбургу двухтомник «Падение Парижа» на меловой бумаге. Так как он жил в Париже, он знал, [как выглядел город]. Писатели тогда говорили: «Мы выдохлись, у нас нет темы для писания». Эренбург сотрясал этими книгами: «Как — нет темы? Вот, видите: какие безвестные художники на Колыме, о которых можно писать поэмы! Вот как надо оформлять книги!» Безвестных — потому что фамилий ни заключенных, ни ссыльных нельзя было упоминать в книге.

В 1947 году И.Я.Шерман освободился. В 1949 году, после освобождения М.Н.Округиной, они смогли начать общую жизнь — прим. авт.Шерман умер в Магадане в 1951 году от инфаркта. В то время в Магадане никто даже не знал, что такое инфаркт.

museum.memo.ru
Шерман И.Я. Округина М.Н. Магадан museum.memo.ru

Освобождение

В 1949-м я освободилась, мне дали справку и сказали: «Паспорт дадим, когда устроишься на работу». Я пошла машинисткой в Госстрах, там мне тоже дали справку, тогда я получила паспорт. Но в паспорте была 39-ая статья — значит, я не имела права жить в 39 городах.

У меня вся семья и двое детей остались в Ленинграде. А в лагере мы же не имели права переписываться. Мы не знали абсолютно ничего. У нас не было радио, мы жили как в землянках — ничего не слышали. Я написала в Ленинград, мне ответили, что весь мой дом был разбомблен немцами, а мои дети и вся семья погибли в блокаду и похоронены на Пискаревском кладбище. А мой муж погиб 3 августа 1941 года в деревне Заборье под Смоленском. Так что вот такое у меня горе, я одинокая совершенно. Ну, куда я поеду?

Некоторые из моих подружек поехали. Например, Зоя Дмитриевна Марченко повстречалась с мамой, с папой в селе на Украине. И то ее там забрали и отправили в лагеря, на «Мертвую дорогу». Кто выезжал, — потом опять их забирали. Они уже отсидели 10 лет, а их отправляли в казахские степи. А я так и осталась на Колыме.

Фото: Сахаровский центр
Вышивка Марины Округиной. Дорожка с цветочным узором: анютины глазки и хризантемы. 1950 год Фото: Сахаровский центр

До 1956-го, до реабилитации, я не могла вернуться в Ленинград. После XX партийного съезда, когда Хрущев развенчал культ Сталина, нам стали менять паспорта, ликвидировать 39-ю статью, и мы уже смогли вернуться по своему старому месту жительства. Но я не могла жить в Ленинграде [так как там погибла вся моя семья] и в 1966 году поменялась на Москву.

Напутствие

30-го октября мы все пойдем к памятнику жертвам политических репрессий в Москве — к камню Соловецкому, там будет сбор. Мы всегда там собираемся. Когда в восемьдесят девятом году организовали «Мемориал», я там со многими познакомилась. В нем тогда был Андрей Дмитриевич Сахаров. У меня есть удостоверение члена «Мемориала», подписанное Андреем Сахаровым. Я этим очень горжусь.

Так что жизнь была, не дай Бог никому. Я только проповедую любовь к жизни, к природе, ко всему живому, к людям. Вы знаете, я такая счастливая сейчас! У меня такие соседи! Потому что я проповедую только любовь. Я желаю вам, чтоб вы все-таки были добрыми, хорошими людьми — вот это основное. Я всем говорю: «Уважайте других, любите других, любите музыку, любите стихи. Читайте Пушкина — это великий, великий проповедник любви и всего красивого в жизни». И, как говорят, красота спасет мир.

Выражаем благодарность за участие в подготовке текста И.А.Щекотовой, М.Артемьевой и Н.Докучаевой

Расшифровки воспоминаний Округиной доступны здесь, здесь и здесь.

8 октября 2020
Москва—Монголия—Магадан. Монолог репрессированной машинистки Георгия Жукова
История жизни Марины Никаноровны Округиной, рассказанная ею самой

Последние материалы