Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
17 января 2020

Лесной пожар

Репортаж из осажденного Грозного января 1995 года
Михаил Евстфьев / Wikimedia
Защитники Грозного молятся возле Вечного огня у президентского дворца Михаил Евстфьев / Wikimedia
В ночь с 31 декабря на 1 января 1994 года российская армия вступила в Грозный, надеясь быстро и без особого сопротивления занять его. Штурм закончился катастрофой, а война, которая позиционировалась как маленькая и победоносная, обернулась затяжным кошмаром для всей страны. Спустя 25 лет после этих событий нельзя сказать, что уроки выучены, а произошедшее отрефлексировано: в российском обществе до сих пор нет ни ясности, почему так случилось, ни консенсуса, как к этому относиться. «Уроки истории» публикуют репортаж Галины Ковальской из центра Грозного, впервые напечатанный 17 января 1995 года в журнале «Новое время». Это честный и яркий рассказ о том, что происходило в городе во время штурма и сразу после него. Участники тех событий предстают перед нами в своем бытовом, человеческом качестве — чеченцы и русские, молодые и убежденные сторонники независимости, профессиональные добровольцы, впервые взявшие в руки оружие ополченцы, молодые женщины, ухаживающие за раненными пленными; старики и старухи, которым некуда идти… Они все под впечатлением от побед защитников города, и еще не понимают масштабов грядущего кровопролития, — а вот автор репортажа уже предчувствует их.
17 января 1995 года, «Новое время»

Лесной пожар

Население Чечни на время забыло о национальных противоречиях и спасается вместе, как животные при лесном пожаре.

Грозный не блокирован. Разговоры о блокаде — одна из многих фальшивок, которыми морочит то ли себя, то ли нас официальная пропаганда. На самом деле до него можно добраться и из Ингушетии, и из Дагестана, причем в обоих случаях на пути не встречается даже намеков на российскую армию и стоят только посты внутренних войск, довольно лениво окликающие: «Оружия не везете?»

Из Дагестана в Чечню регулярно подвозят хлеб и воду. Это не пресловутая гуманитарная помощь властей России или республики Дагестан — это просто инициатива отдельных людей, чеченцев и нечеченцев. Эти же люди после ритуального уговаривания не ехать: «Нет, мы не можем вами рисковать, нет-нет, вы наши гости, мы за вас отвечаем» — охотно подвезут на своей машине.

Большими и официальными группами лучше все же ехать через Назрань. Там президент Аушев изыщет автобус и постарается обеспечить своей охраной. Правда, ингушское руководство предпочитает, чтобы автобус довез вас до окраины города, а потом поскорей поворотил назад. Несколько ингушских автобусов реквизировали дудаевцы для своих нужд. Ингуши рассказывают об этом без обиды («раненых им, кажется, нужно было перевозить — что ж, на войне как на войне»), но стараются больше своим транспортом не рисковать.

Мертвый город

Центр Грозного кажется адом, даже если попал туда в период редкого затишья и ничего вокруг не взрывается, а тишину разрезают только нечастые автоматные очереди. Город мертв. Там нет целых домов, почти нет людей без автоматов и камуфляжек, а те, что редкими тенями скользят по улицам, сосредоточенно-молчаливы и смотрят только под ноги. В довершение апокалипсической картины над городом висит смог, накрывший Грозный темным колпаком.

Стоят солнечные ясные дни, а в чеченской столице полутемно и сыро. Это копоть от нефтяных пожаров. Первая бомба попала в нефтехранилище двадцать восьмого декабря, на следующий день после знаменитой ельцинской речи о «прекращении бомбардировок».

Потом нефтяные склады бомбили под Новый год, а первого расстреливали из танковых орудий. Если рискнуть и подняться повыше (залезть на остатки какой-нибудь крыши), то и из центра прекрасно видны столбы дыма, копоти, сквозь которые прорываются языки пламени.

Самое живое, что есть на улицах Грозного, — группки автоматчиков, стоящих на месте или прогуливающихся на небольшом отрезке. Эти не запуганы, приветливы, охотно вступают в контакт, наперебой дают советы: «Держитесь у стенки, да не у этой, во-он у той, оттуда снайперы стреляют. А дальше, вот оттуда, бегите короткими перебежками. Вот туда вообще не ходите, там танки догорают, могут в любой момент взорваться». Эти люди — дудаевское ополчение.

Странный штурм

С ополченцами довелось провести двое суток в подвале президентского дворца. Не просто суток: мы пережили вместе Новый год и соответственно новогодний штурм Грозного, завершившийся катастрофическим разгромом российской армии. Это было странное поражение, как странным и непонятным был весь штурм, заставивший говорить то ли о сознательном армейском саботаже, то ли о беспробудном пьянстве, то ли о вмешательстве Аллаха. Надо надеяться. Рано или поздно следователи и прокуроры или историки в нем разберутся.

Утром последнего дня уходящего года в дудаевском дворце царило обычное суетливое ничегонеделание. В Грозном давно не работает связь, нет воды и света, транспорт, разумеется, тоже не ходит, так что государственным чиновникам при всем желании трудно найти себе постоянное занятие. Какие-то попытки что-то организовать предпринимают в основном несколько энергичных женщин, кажется, чьих-то родственниц или секретарш, взявших в свои руки прокорм ополченцев, обихаживание раненых и других пострадавших под бомбами. (Войти сейчас во дворец проще простого, и людей, которых совсем уж некуда везти, доставляют туда) Около полвторого вошел дудаевский помощник (он все время входил-выходил, так что его поначалу и не заметили) и как-то очень буднично объявил: «Около президентского дворца стреляют российские танки. Пойдемте в более надежное укрытие». Тогда показалось, что судьба Грозного решена и что взятие дворца вопрос нескольких часов. Когда к вечеру стало ясно, что штурм провалился, когда удалось поговорить с пленными и с ополченцами, сосчитать пылающие перед дворцом танки, ситуация все равно продолжала казаться неправдоподобной. В нашем представлении подойти к центру, к дворцу, означало уже взять город. И мы готовы были с пониманием отнестись к пояснениям дудаевцев, что это всемилостивый и милосердный Аллах еще раз продемонстрировал свои симпатии.

Михаил Евстафьев / Wikimedia
Житель Грозного молится во время боев за город. Огонь на заднем плане — из задетого шрапнелью газопровода Михаил Евстафьев / Wikimedia

Цена лжи

Еще более неправдоподобным оказалось то, что на следующий день, первого января, картина повторилась в точности. Ровно так же без боя и без сопротивления в центр города пропустили всю танковую колонну. При этом складывалось впечатление, что входившие в город были дезинформированы и полагали, что занимают уже побежденный Грозный. Они оказались совершенно не готовы принять бой. Официальные предновогодние информационные сообщения действительно беззастенчиво лгали, что город и чуть ли не дворец контролируются российской армией и лишь «отдельные группы» продолжают сопротивление. Трудно представить, что и армия в районе боевых действий не представляла реального положения дел, однако иного объяснения случившемуся не видно.

Как бы то ни было, 1 января, как и накануне, танковую колонну, уже въехавшую в город, разделили на сектора и уничтожили из гранатометов. На следующий день в Грозном догорало около ста пятидесяти единиц российской бронетехники. В результате этой двухдневной операции погибли несколько сотен российских солдат, около ста были захвачены в плен. Отдельные группы пехотинцев, въезжавших на танковой броне, уцелели и еще два-три дня вели автоматный огонь, пытаясь то ли вырваться из города, то ли закрепиться в ожидании подмоги. Однако к четвертому числу, когда им на помощь в Грозный был брошен десант, с ними уже было покончено.

Ополченцы

Среди тех, кто воюет с чеченской стороны, странным образом не видно знаменитой дудаевской гвардии. Я запомнила гвардейцев с прошлого сентябрьского визита в Чечню. Не узнать их невозможно даже переодетыми: статные как на подбор молодцы гренадерского роста, красавцы, не старше двадцати пяти лет. Сейчас в подвалах президентского дворца и на улицах заметны совсем другие люди — средних лет и среднего роста, без какой-либо выправки, больше похожие на крестьян и работяг, чем на профессиональных военных. Ополченцы в самом деле люди мирных гражданских профессий, для подавляющего большинства из них война не способ существования, а необходимость сегодняшнего дня.

Правда, среди них встречаются особые люди, носящие узкие зеленые повязки вокруг головы, — смертники. Те, кто дал обет победить или умереть. Это, разумеется, наиболее экзальтированная публика. Однако при ближайшем рассмотрении даже они не производят впечатления обезумевших. Удивительно, но среди смертников преобладает не молодежь, а зрелые семейные люди. Когда интересуешься, на кого предполагается оставить жену с детьми, малолетних детей, стариков-родителей, отвечают, как правило, не формулой вроде: «Свобода дороже семьи!», а что-нибудь вроде. «Нас шестеро братьев, смертный обет дали двое, остальные должны уцелеть, чтобы позаботиться о наших близких и сохранить и продолжить наш род».

На прочие расспросы говорят, в общем, то же, что и все ополченцы: смерть им не страшна, поражение означало бы непереносимое унижение, после которого жить дальше невозможно, никакого способа более достойно распорядиться собой они не видят. За что они готовы умирать? В большинстве своем на этот вопрос отвечают, что ни на минуту не допускают, чтобы в их дом, деревню, квартал вошли русские солдаты. Почти все рассказывают, что служили в российской (еще тогда советской) армии и прекрасно видели, как ведут себя солдаты даже в неоккупированной деревне. Убеждены, что ни их семьи, ни честь их жен и дочерей, ни их дома и имущество не будут в безопасности, если российская армия победит.

Дудаев все же стал героем

Мне довелось встретить как бы три категории чеченских бойцов. Первая — те, кто с сентября 1991 года ощущал себя «дудаевским солдатом» и «защитником независимости». Продолжая работать где работали (в колхозах, конторах, на базах, в коммерции), эти люди всегда готовы были откликнуться на призыв своего президента и прийти с оружием туда, куда он скажет. Это те, кто выходил на продудаевские митинги против оппозиции, кто собирался в Грозном каждый раз, когда президент заговаривал о «московской угрозе». Они явно в меньшинстве.

Другая категория — те, кто воюет с августа-сентября прошлого года, с того момента, когда, по их признанию, им стало ясно, что так называемая «оппозиция» — просто форма российского вмешательства в чеченские дела. Это далеко не всегда поборники дудаевского режима, но бесспорно расценивающие российский диктат как национальное унижение. Наконец, третья группа — те, кто решился воевать только после одиннадцатого декабря, после вторжения российской армии в Чечню.

По отношению к Дудаеву ополченцы настроены так же, как и население республики в целом, то есть очень по-разному. Предостережения экспертов о том, что военная акция немедленно превратит теряющего популярность лидера в национального героя, похоже, не сбываются, несмотря даже на победы чеченского оружия. «Отдать жизнь за Джохара» собираются очень немногие. Они говорят о какой-то особой сверхъестественной гениальности, мужестве, доблести и прочих неисчислимых достоинствах своего лидера. Гораздо чаще встречаются те, кто выдвигает нечто вроде формулы условной поддержки: «Пока он наш президент, я обязан его поддерживать».

Однако приходилось нередко слышать и весьма радикальные оценки: «Сегодня главное —прогнать агрессоров и остановить войну. Но затем придется серьезно разбираться с Дудаевым и другими нынешними руководителями. По сути дела, они не меньше, чем Ельцин, виновны в нынешней катастрофе». Очень многие уверены, что Дудаев проиграл бы выборы, назначенные им на 1995 год. Интересуюсь: «А если бы он в последний момент отменил выборы?» Люди с автоматами снисходительно посмеиваются: «Да кто бы ему позволил?»

Добровольцы или наемники?

Катастрофическое российское новогоднее поражение, понятное дело, укрепило бодрость духа и оптимизм дудаевцев. «Мы боремся за свою землю, а российская армия не знает, за что борется, за нами правда и милосердный Аллах, за ними — тупой Грачев и подлый Ельцин».

Тем более нелепо выглядят сообщения, что на чеченской стороне якобы сражаются в основном не чеченцы, а наемники. Те, кого ловят как «наемников», больше напоминают самых обычных

контрабандистов, которых, естественно, в Чечне тьма-тьмущая. А среди ополченцев мне не довелось видеть никаких иностранцев, если не считать трех украинцев, одного из которых убили как раз первого января.

Украинцы эти тоже никакие не наемники, а добровольцы. Судя по разговорам, они принадлежат к той, распространившейся в последние годы по всему бывшему СССР породе людей, для которой война — единственное призвание и достойное ремесло. Такие воевали с обеих сторон в Приднестровье и в Абхазии. Кончится чеченская война — они, если останутся живы, подадутся куда-нибудь еще. Идеологическое обоснование им требуется минимальное — эти трое (теперь двое) сражаются «с русским империализмом», что не мешает им с гордостью вспоминать свое афганское прошлое и тогдашнее «фронтовое братство», которое они с энтузиазмом воспроизводят сейчас. К слову, только этих и пришлось за два дня видеть пьяными — бойцы-чеченцы «не употребляют» даже в Новый год.

«Мама-папа глаза исплачуте»

Ощущение собственной силы победителей делает ополченцев великодушными к побежденным. О пленных заботятся почти как о своих: содержат, насколько это возможно, в тепле, кормят из того же котла, из которого едят сами. Когда приносят группу раненых, сначала стараются оказать помощь пленному. Говорят о них со снисходительным сочувствием: «Пацаны совсем, где же им воевать». Знаменитая дудаевская формула: «Пусть Россия присылает нам своих солдат, мы их накормим, а потом отдадим мамам» — пользуется куда большей популярностью, чем сам Дудаев.

Кто-то придумал, и чеченские женщины одна за другой повторяют: «Если России ее мальчики не нужны, пусть нам отдадут. У нас семьи большие, нам еще по сыночку в самый раз будет». Здесь много демонстративного: доказывают себе и миру, что чеченцы благородны и не воюют с безоружными. Не думаю, что такая ситуация сможет сохраниться, если чеченская сторона начнет терпеть поражение. Но, конечно, есть и неподдельное искреннее сочувствие российским пленным: чумазым, до смерти перепуганным, абсолютно растерянным, так и не успевшим до конца понять, что с ними произошло…

Как плакала, как убивалась чеченка Зоя, когда на ее глазах умер от ран первый пленный. Зоя, бойкая, веселая, шустрая (она и покормит всех в подвале, и перевязки сделает, и водички принесет и еще успеет всем рассказать, какой великий необыкновенный человек «наш президент» и что умереть она ни капельки не боится, потому что истинно верит в Аллаха) — кажется, огонь и воду прошедшая, все повидавшая и никогда не унывающая, совсем по-русски шептала сквозь слезы: «Да за что же тебе, милый, тут помирать, да тебя мама с папой домой ждут не дождутся, все глаза исплачут…»

Вряд ли такая ситуация сохранится, когда чеченцы из победителей окажутся побежденными. Но на волне успехов они совершают истинные чудеса.

Пленный офицер

В больницу в городе Шали мы попали через два часа после варварского налета российской авиации. Погибло больше двадцати больных и раненых, пять человек из медперсонала получили увечья (молодой медсестре срочно ампутировали ногу)… Пострадали несколько корпусов, в том числе и роддом, и чеченцы мрачно шутили: «Бандформирования истребляются буквально в зародыше».

Больница полностью вышла из строя: ни целых окон, ни тепла, ни света, а главное, разрушена была операционная вместе с оборудованием. Словом, встал вопрос об эвакуации больных.

Главный врач так и объяснил приехавшим с нами чеченцам из Дагестана: «Вон того, того и того заберите в свои больницы, вон тот и тот — нетранспортабельны, бесполезно, все равно не довезти…» Около одного остановился, взглянул мельком на нас: «Это русский пленный офицер. Ранен в живот и в грудь». Пленный был в полусознательном состоянии.

— Где вы?

С трудом приподнял веки. Разлепил губы: «Не знаю».

— Вы знаете, что вы у чеченцев?

Снова трудное движение губ, не открывая глаз: «Да».

Вмешался комендант Шали, грузный угрюмый чеченец с отличной военной выправкой: «Если можно его довезти — забирайте. У нас их двое было перед бомбежкой. Сейчас я легкого забрал к себе домой, можете с ним встретиться. А этого никто из наших взять не решится — вдруг у нас умрет?»

Врач подумал с минуту: «На специально оборудованной машине скорее всего доехал бы. На простой легковушке — шансов, что доедет, примерно пополам». И снова комендант: «Но здесь без лечения не выживет? Значит, забирайте». Признаться, ни в одном виденном раньше конфликте не доводилось сталкиваться с тем, чтобы так легко выпускали из рук не то чтобы пленного, но даже и труп, тем более офицерский—они всегда служили «валютой» при переговорах и обменах. Здесь, однако, не только врач, но и комендант не сомневались в решении. (Забегая вперед, скажу, что этого офицера довезли-таки живым до хасавюртовской больницы и сейчас он, надо надеяться, поправляется вместе со своими чеченскими товарищами по несчастью.)

Просто люди

Поразительное отсутствие шпиономании. В обстреливаемом городе, в селах, на которые рушатся с воздуха бомбовые удары, реакция на чужих, явно русских и явно пришлых: «Осторожней, там снайпер!» Или: «Воздух! Бегом, прячьтесь сюда!» Ни разу не спросили документы, верят на слово. Тоже, наверное, все до поры до времени, пока не ощутили себя битыми.

Вообще граница между ополченцами и мирным населением зыбка и трудноуловима. Например, ходят по городу или селу вооруженные мужчины разных национальностей: чеченцы, русские, армяне… — несут патрульную службу, то есть охраняют свои и соседские (кто уехал, кто от бомбежки прячется) дома, кварталы, участки от мародеров. Но вот такой патрульный отряд в Грозном натыкается на «заблудившийся» российский БТР. Старший отряда начинает волноваться: «Где гранатомет? Где гранатомет?» — и опрометью бросается к президентскому дворцу за гранатометом. (В точности как охотник, выследивший лисицу, вдруг спохватывается, что ружье-то дома.)

Спрашиваю русских из другого патрульного отряда (специально отводя в сторону, чтобы не стеснялись чеченцев): «Армия придет, сдадите оружие?» — «Да ты что, — отвечают, — тогда-то оно особенно пригодится».

В Хасавюрте довелось пообщаться с двумя группами беженцев — чеченской и русской. Ни в одной, ни в другой не было ни одного мужчины старше пяти и моложе семидесяти. У чеченок не спрашиваю — все ясно. Спрашиваю у русских: «Где же главы семей?» Отвечают: «Там остались, дома стерегут…» Можете не сомневаться, стерегут с оружием в руках.

В Хасавюрте сейчас чуть больше 12 тысяч беженцев, несколько тысяч — в Ингушетии, однако очень много женщин, детей стариков по-прежнему в Чечне. Люди мечутся как загнанные.

Грозный — село — Грозный

После начала бомбардировок Грозного многие покинули его, ушли в села. Кстати, разговоры о том, что русским тоже советовали уйти в чеченские деревни, вполне основательны. Правда, искать приюта у совсем незнакомых чеченцев редко кто из русских отваживался, несмотря на все их уговоры и предложения. Но те, кто ушел с соседскими семьями, с друзьями, считали, что поступили мудро…

До тех пор пока по селам не начали тоже наносить бомбовые удары. Тут как раз Ельцин сказал, что приказал Грозный не бомбить. Многие поспешили вернуться в город. Только удостоверились, что бомбить город продолжают, побежали обратно, как начались беспрецедентные массированные бомбежки сел.

И все же демографический состав Грозного по сравнению с довоенным сильно изменился. Наезжая туда начиная с 1991-го примерно раз в полгода, я могла наблюдать, как раз от разу он становился все более чеченским: все реже слышалась русская речь, мелькали русские лица… Сейчас он опять стал русским. И еще более русским, чем в 1991-м. И очень заметно постарел.

Очевидно, при всех метаниях все же те, большинство тех, кто не мог воевать и в силах был уехать, город покинули. Стоит заглянуть в любой грозненский подвал — там две-три чеченки с выводком детишек и битком русских стариков и старух. Чеченки спокойней: им некогда впадать в отчаяние, им надо успокоить одного ребенка, найти глоточек воды другому… Русские старухи по очереди заглядывают тебе в глаза и доверительно спрашивают: «Миленькая, а что же со мной дальше будет?»

Потом рассказывают, как работали всю жизнь — и в войну, и после войны, кто на заводе, кто на железной дороге, кто еще где, как остались на старости лет без пенсий (почти без пенсий, иногда что-то такое выдавали), но одна была отрада, что хоть угол свой. А теперь все сгорело, и все-все вещи, все, что за жизнь было нажито, тоже сгорело, как выскочили в подвал в тапочках и в халате, так теперь и сидят. Слава богу, хоть жива осталась. А соседка, так та заживо сгорела.

А вот Петровны муж, он из подвала высунулся, думал, мож, водички где раздобыть — и вот теперь здесь же, в подвале. Лежит неживой, а рядом детишки. Скоро разлагаться начнет, а не похоронить… Один из русских стариков с какой-то особой мстительностью добавляет: «Его русский убил, это точно. Я уж знаю, это из АКМа стреляли». На самом деле российские и чеченские бойцы стреляют из одних и тех же автоматов, и понять, чья именно случайная пуля настигла конкретного дедушку, совершенно невозможно.

Wikimedia
Рисунок Полины Жеребцовой, 10-летней жительницы Грозного Wikimedia

Кто кому «сыночек»

Одна из старушек вздыхает: «Может, хоть Дудаев узнает, что мы тут сидим — покушать нам пришлет…» Ничего она от Дудаева в жизни хорошего не видела. Пенсию не платили, жить становилось с каждым днем все страшней. Но просто у нее теперь никакой надежды не осталось: Ельцину она не верит, российской армии боится. Скажи ей завтра, что Дудаева больше нет — она заплачет: теперь уж и вовсе никто покушать не принесет.

Посмотришь, послушаешь и уже не удивляешься ни русскому парню среди ополченцев, ни тому, что одна из старушек — та, что пободрей, с риском для жизни пробирается из подвала в аптеку (верней, к тому, что осталось от аптеки) и забирает уцелевшие мази и бинты, чтобы перевязать раненого дудаевца, и называет его при этом «сыночек», как по идее, по патриотическому замыслу, должна была бы называть российского танкиста.

Но к российскому танкисту у нее свой счет. Эти русские бабушки наперебой рассказывают, как танк останавливался около дома и, «как нарочно, прямо в каждую квартиру, в каждое окошко стрелял».

Почему так вели себя танкисты, в общем, понятно. Хотя от этого не менее страшно, оказавшись внезапно в кольце огня. Потеряли голову. Стали палить куда попало. Могли стрелять (и, наверное, стреляли) чеченские гранатометчики. О том, что приехали сюда «разоружить бандформирования», забыли напрочь и тотчас. Один из ополченцев (кстати, русский) схулиганил — влез радиоперехватом в отчаянную перебранку танкового экипажа с каким-то начальством и спросил: «Куда можно пройти сдать оружие? Было сообщение о специальных пунктах сдачи…» Со смехом рассказывал, что указанный ему адрес при дамах повторить не может.

Уничтожим коренное население?

Труднее понять психологию летчика, бомбящего город или село. Он не рискует ничем — «Стингеров» у дудаевцев нет, а зенитки были сняты с вооружения еще перед Второй мировой ввиду их полного бессилия уже перед тогдашней авиацией. Сегодняшние самолеты сбрасывают бомбы на низком бреющем полете и попадают строго в цель: в больницу, дом инвалидов, рынок с массовым скоплением людей…

Начиная со второго января тактика бомбардировок несколько изменилась. Раньше удары наносились в основном по Грозному, причем там, где раньше стояла или могла бы стоять зенитная установка или бронемашина. (Так мне одна спасавшаяся от бомбежек женщина и объясняла: «Зенитка, она же на колесах — она здесь постоит, там постоит, дальше поедет. А самолет прилетит через несколько часов, да как давай бомбами лупить…»)

После поражения новогоднего штурма начали бомбить преимущественно провинцию, причем там, где больше людей: крупные базары, автостоянки, места, где скученно стоят дома. В Шали на общереспубликанский рынок автодеталей сбросили шариковую бомбу. Я была там через пару часов после бомбардировки и держала в руках еще не разорвавшиеся шарики. Радиус смертельного поражения этой штуки больше ста метров. И достигает она всякого, ложись не ложись. Несколько трупов я видела даже в канаве… В тот же день и там же бомбили больницу и продовольственный рынок. Потом большие села Атаги и Комсомольское (то самое, куда через пару дней сбросили десант), потом село Чечен-Аул, потом…

Что бы ни говорила официальная пропаганда, действия российской армии не оставляют сомнений: она рассматривает чеченское сопротивление именно как народную войну и ведет борьбу паже не только с чеченским населением, а с населением Чечни, которое не без оснований, быть может, рассматривает своего потенци-ального противника. «Армии никогда не победить народ», — говорят чеченцы. Вопреки опытам позорных поражений мне кажется иначе: армия еще чуть-чуть поднавалится и победит. Бомб и самолетов на это хватит.

Говорят, когда российские войска занимают жилой дом, подвалы забрасывают гранатами.

Цена войны

Оценки потерь в ходе чеченской операции существенно разнятся. Помощник Дудаева Мовлен Саламов называет около двухсот единиц российской бронетехники, уничтоженных только за два дня, с 31 декабря по 1 января. Он же говорит о 25 танках и БТРах, взятых в эти дни в качестве трофеев. И примерно о сотне пленных.

Российские депутаты, находившиеся в Грозном, назвали цифру 81 пленный. Представители Международного Красного Креста, посетившие российских пленных, подтвердили чеченские данные — сто человек.

Член парламентского Комитета по обороне генерал-полковник Юрий Родионов утверждает, что на 16 часов 6 января российская сторона потеряла 282 человека убитыми.

Хусен Диресов, помощник начальника департамента жилищно-коммунального хозяйства Чеченской республики, 3 января объехал центральную часть Грозного и насчитал по улицам 84 единицы сгоревшей российской бронетехники.

Данные, полученные корреспондентом «Известий» в 131-й Майкопской мотострелковой бригаде, штурмовавшей в новогодние дни Грозный со стороны вокзала: из 26 танков сожжено 20, из 120 БМП из города удалось вырваться только 18. Все шесть зенитных комплексов уничтожено. 74 человека попали в плен.

Командующий войсками Приволжского военного округа, побывавший в районе боевых действий, генерал-лейтенант Вла-димир Попов сообщил: 81-й гвардейский мотострелковый полк, ведший боевые действия в Грозном в районе вокзала, потерял 16 военнослужащих срочной службы и 6 офицеров. Пока нет данных о судьбе еще 126 военнослужащих. Ранены 113 солдат и 22 офицера.

По Чечне настойчиво циркулируют слухи, что российские потери сознательно скрываются российской армией и трупы убитых уничтожаются непосредственно в Моздоке. Говорят о сокрытии нескольких сотен трупов.

17 января 2020
Лесной пожар
Репортаж из осажденного Грозного января 1995 года
Темы

Похожие материалы

12 декабря 2014
12 декабря 2014
К 20-летию начала Первой Чеченской войны мы вновь публикуем репортажи Галины Ковальской из Чечни, сделанные ей некогда для «Итогов» и собранные в посмертном издании «Рабочие дни». Первый из таких репортажей — из Грозного, где Галина Ковальская находилась во время знаменитого «новогоднего штурма».
26 декабря 2016
26 декабря 2016
В нашей школе есть музей «Дорогами Афгана и Чечни». В прошлом оду, когда я еще училась в школе, к нам в музей пришла женщина и стала рассматривать фотографии в витрине. А потом с обидой сказала: «Где вы взяли такую неудачную фотографию моего мужа?» Как потом оказалось, перед нами стояла жена погибшего в Чечне Игоря Филатова.
1 декабря 2014
1 декабря 2014
Начало первой войны мне запомнилось тем, как по ночам самолеты сбрасывали на город много светящихся «фонариков». Утром следующего дня мы собирали эти «фонарики» в огороде, на улице, во дворе и на полях. Некоторые висели, зацепившись на деревьях и проводах. Это были металлические цилиндры, подвешенные на маленьких оранжевых парашютах. Как нам объяснили позже, это было психологическое воздействие, чтобы вынудить население покинуть город.
31 марта 2015
31 марта 2015
Воспоминания матерей Братска о погибших на Чеченской войне детях и письма с войны. Работа-победитель Школьного конкурса

Последние материалы