Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
5 июля 2019

Антигитлеровский фашист

marszpolonia.com
marszpolonia.com
Мы высыпали из вагонов на скрипящий снег под лай овчарок и окрики охраны. На побелевшем от мороза небе еще мерцали последние звезды. Казалось, они вот-вот угаснут и непроглядная ночь выплывет из замерзшего леса, чтобы поглотить дрожащий накат неба и розовый рассвет, скрытый за зимними огнями костров. Однако на горизонте, за первым поворотом дороги, показались четыре силуэта «аистов» на обмотанных колючей проволокой ногах.

Строки эти были опубликованы польским литератором Густавом Герлинг-Грудзинским (1919-2000) в 1951 году. В книге «Иной мир: советские записки» он рассказал миру — в первую очередь, англоязычному — о своем сошествии в ад сталинских лагерей и спасении оттуда. Герлинг-Грудзинский не был на фронте в 1939 и потому избежал как германского, так и советского плена. Зато Густав стал одним из организаторов подпольной Польской народной акции независимости, служил в кукольном театре и создавал тайные ячейки Сопротивления во Львове и Гродно. В марте 1940 г. Герлинг-Грудзинский был арестован органами НКВД: Как в конце концов звучит обвинение? — «Намеревался нелегально перейти советско-литовскую границу, чтобы продолжать борьбу против Советского Союза». — А нельзя ли слова «против Советского Союза» заменить словами «против Германии»? Удар ладонью наотмашь меня отрезвил. «Это в конечном счете одно и то же», — утешил меня следователь, когда я подписывал обвиниловку.

Грудзинский был приговорен в 5 годам ИТЛ и этапирован в Ерцево (Архангельская область, КаргопольЛаг). Забегая вперед, скажу, что он был освобожден 20 января 1942 после голодовки (я с трудом глотал воздух, руки и ноги, казалось, разрывали одежду и клубками мяса вываливались наружу, — я начинал пухнуть с голода), и, поскольку соглашение Сикорского-Майского было уже подписано, смог через пару месяцев присоединиться к формирующейся армии генерала Андерса. Герлинг-Грудзинский участвовал в итальянской кампании, сражался на Монте-Кассино. После войны остался в эмиграции: жил в Лондоне, потом в Неаполе, работал на радио «Свободная Европа». Книга о ГУЛАГе вышла на английском языке в 1951 г. В предисловии Бертран Рассел назвал ее впечатляющим и фактографическим свидетельством. Надо сказать, что убежденный пацифист Рассел в те годы неоднократно призывал американское правительство к атомной бомбардировке зловещего агрессора — Советского Союза. 

Очевидно, что об издании «Иного мира» на родине автора не следовало мечтать: первое издание на польском языке состоялось в Лондоне в 1953 году. Грудзинский не был первым узником ГУЛАГа, издавшим мемуары, — публикации Вацлава Грубиньского и Анатолия Краковицкого вышли раньше. Но свидетельство Густава было, пожалуй, наиболее весомым обвинением политики сталинизма вплоть до появления сочинений Гинзбург, Солженицына и Шаламова. На русском языке текст Грудзинского был опубликован тоже в эмиграции в 1989 г. Перевела его Н.Горбаневская. Сегодня книга переиздается 

«Иной мир» Герлинг-Грудзинского убедительное сочетание документальной четкости и беллетристической выразительности. В результате у автора получилась исполненная драматизма фреска. Грудзинский перечисляет национальные и иные группы, подвергнутые репрессиям: К нам, полякам, прилипла кличка антигитлеровские фашисты, несчастных красноармейцев прозвали героями финского плена, а украинцев и белорусов, бежавших от немцев, — партизанами Отечественной войны.

Грудзинский описал армию беспризорников, окончательно изуродованных «культурно-воспитательной работой» в тюрьмах и лагерях. Он свидетельствовал о самых главных людях в лагере после начальника вахты урках, и о гражданских войнах между сбившимся с пути пролетариатом и революционной интеллигенцией. Он подробно рассказал об этапах крестного пути всякого репрессированного. Сгорбленные фигуры в лохмотьях и обувке, слепленной из тряпок, веревок, проволоки и обрезков шин, выходили на 11-13-часовой рабочий день на лесоповале. Выполнение плана было невозможно без мошенничества туфты. Дисциплинарное взыскание отправляло жертву в изолятор: зэк получал там только 200 граммов хлеба и воду; окошки в тесных камерах не были ни застеклены, ни даже забиты досками, и температура там была практически уличной; брать с собой туда разрешалось только одежду, но не одеяло и сенник.

Заключенных обрекали на полуголодное существование: завтрак состоял из черпака каши и кусочка соленой рыбы (последнее только для выполняющих план на 125%), вечером по возвращении в зону выдавали  хлебную пайку 700, 500 или 400 г. Чтобы не умереть, следовало держаться поближе к продовольствию. Грудзинский отдал уркам отличные сапоги и был включен в бригаду грузчиков на продовольственной базе. Норма 12-часового рабочего дня составляла 25 тонн муки в мешках или 18 тонн овса на человека при расстоянии 25 метров от вагонов до склада. Зато можно было украсть что-то съедобное, и заключенные пускались на изобретательные и унизительные ухищрения: Из муки, сметенной после разгрузки каждого вагона, можно сварить кашицу, которая заклеивает дыры в желудке. С тех пор мы в обеденный перерыв, выставив часового, размешивали палочками на горячем листе жести лекарство от голода. Позже я усовершенствовал эту технику и за полчаса до возвращения в зону месил большой кусок затирухи, чтобы сразу после этого тонким слоем облепить им в углу обнаженную грудь пани Ольги. По счастью, обыск на вахте бывал довольно поверхностным, и после наступления сумерек «заговорщики» делили готовые клецки.. Лагерная охрана, кроме дневного пайка, могла купить до 2 кг черного хлеба и куска конской колбасы ежедневно и пол-литра водки раз в неделю. Был и особый ассортимент товаров для высших лагерных чинов: Бывало, наш добродушный конвойный не в силах был удержаться от вздоха, когда выгружали шампанское или конфеты для спецларька.

Обложка издания 2019 года

Выскочить из порочного колеса барак-лесоповал-разгрузка-погрузка можно было, попав в больницу. Зэки нередко даже калечили себя намеренно: ведь в больничном оазисе их ожидало чистое белье, сырые овощи, белый хлеб, кусочки сахара и маргарина, поразительная доброта и сердечность медсестер. Грудзинский в качестве некоторого противовеса «культу личности» в СССР писал даже о «культе больницы».

Периодически от такой жизни вспыхивали бунты, которые подавляли бескровно, прекращая выдачу пайков: Через некоторое время за зону вывозили скелетики, обтянутые кожей, желтой, как пергамент старинных книг, с черепами, не оскверненными пулями победившей революции. Побег был бесперспективен: Грудзинский рассказывает о семидневных блужданиях своего товарища по заключению Каринена, который прошел зимой 15 км до деревни, потерял сознание и был возвращен мужиками обратно, — начальник лагеря даже не посылал погоню!

Уделом для большинства зэков становилась мертвецкая — большой барак для нетрудоспособных доходяг, угасавших там от цинги, пеллагры и отмирания тканей. Счастливчикам удавалось дотянуть до конца срока, и если они внезапно не получали новый приговор, то переходили на положение вольнаемных получали жилье в соседних поселках. Но для нас вольные, которые некогда были зэками, представляли собой нечто болезненное и с трудом переносимое. Благодаря им лагерь приобретал черты предназначения, от которого некуда скрыться.

Единственным утешением были лишь робкие лучи культуры, проникавшие в это царство холода, смерти и унижения. Грудзинский вспоминает образы потерянного рая показ «Большого вальса» и необыкновенный цирк беспризорника и моряка Всеволода: По всему телу у него были вытатуированы фигуры акробатов, клоунов и танцовщиц, обручи и барьеры, слоны и кони в красивой сбруе. Сдавшись на уговоры, он раздевался догола и, умело напрягая и расслабляя мускулы то на животе, то на бедрах, то на груди, то на руках, — гениально разыгрывал настоящие цирковые сцены. Львы в воздухе пролетали в обручи, лошади брали барьеры, слоны становились на задние ноги, танцовщицы извивались всем телом, клоуны в высоких колпаках и шароварах с буфами кувыркались, акробаты, выстроенные пирамидой, осторожно шли по проволоке.

В свое «обвинительное заключение» Грудзинский включил и почти что новеллы о солагерниках: история «убийцы Сталина» (чиновник в шутку стрельнул в портрет вождя в кабинете); медленное убийство зэками бывшего следователя НКВД; история инженера-идеалиста, сварившегося в кипятке; история отца и сына, разлученных и вновь соединенных репрессивной машиной; трагические и унизительные женские судьбы; истории взаимных доносов и оговоров; лагерная «любовь втроем» и другие.

Драматическая одиссея Герлинг-Грудзинского в СССР произошла в те годы, когда агрессивное соучастие превратилось в оборонительную Великую отечественную войну. Память Грудзинского сохранила голос Сталина по радио: Говорил сломленный старик. Автор фиксирует моментальное численное усиление лагерной охраны, ухудшение положения политзаключенных и иностранцев. И выразительно передает он настроения заключенных: Я чувствовал, как горячая волна радости подкатывает у всех к горлу, душит спазмом надежды, заволакивает помутневшие глаза бельмом полубезумной слепоты рабов, для которых любая рука, открывающая дверь застенка, — рука Провидения, — они наступают! Заметки Грудзинского о военном тылу кратки и красноречивы. Вокзал Вологды превращен в ночлежку для нескольких сотен зэков, освобожденных в качестве добровольцев; ночью они спят на боку, стиснутые, как сельди в бочке; днем их выгоняют в город побираться. Сгорбленные тени с землистыми лицами молча слушают известия возле уличных громкоговорителей. Солдаты на глазах у оголодавшей толпы едят консервы и белые сухари, и никто из них не вкладывает объедков в дрожащие руки.

«Иной мир» — это обвинительное свидетельство уцелевшего о преступлениях, которые творились за железным занавесом и колючей проволокой, о преступлениях, которые были сильно ретушированы и приукрашены победой 1945 года. Особую ценность книге придает то обстоятельство, что взгляд Герлинг-Грудзинского хотя и субъективный, но принадлежит постороннему человеку, не гражданину СССР. Нынешнее издание, выпущенное двухтысячным тиражом, дополняет и даже корректирует знаменитые работы наших репрессированных соотечественников.

Густав Герлинг-Грудзинский. Иной мир: советские записки / Пер. с польск. Н.Горбаневской. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2019.
5 июля 2019
Антигитлеровский фашист

Похожие материалы

6 июля 2016
6 июля 2016
Детективный роман А. Кукхова и Э. Тетьенса «Строганый и пропавшие без вести» был опубликован в Германии во время нацистской диктатуры. Как авторы сумели в 1941 году протащить на книжные прилавки антифашистские идеи, читайте в нашем переводе рецензии на недавно переизданный роман.
14 октября 2016
14 октября 2016
10 лагерных бараков, лазарет, столовая с клубом, где сохранилась сцена и зал для кинопоказов, несколько административных зданий, столярная мастерская, склады, бараки для военных, карцер.
20 апреля 2017
20 апреля 2017
В новом дайджесте мы решили немного уйти от тематики непосредственно исторической в пользу антропологии. В этот обзор вошли тексты о советском и постсоветском человеке, написанные им самим в жанре наивной литературы или дневника, а также несколько интересных исследовательских работ по теме.
20 апреля 2017
20 апреля 2017
В новом дайджесте мы решили немного уйти от тематики непосредственно исторической в пользу антропологии. В этот обзор вошли тексты о советском и постсоветском человеке, написанные им самим в жанре наивной литературы или дневника, а также несколько интересных исследовательских работ по теме.

Последние материалы