Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
4 апреля 2019

Агнесса

В издательстве АСТ, при содействии «Мемориала», вышла книга Миры Яковенко «Агнесса: исповедь жены сталинского чекиста». Это уникальные мемуары, интересные по нескольким причинам.
Во-первых, их героиня, Агнесса Ивановна Миронова-Король, прожила невероятно насыщенную жизнь, в которой отразились все ключевые события советской истории. Она вышла замуж в 1922 году за «красного командира», но  через несколько лет рассталась с мужем — влюбилась в чекиста, который стал высокопоставленным функционером НКВД. В 1939 году его арестовали, после чего Агнессе пришлось пережить эвакуацию, арест, ГУЛАГ, заключение и смерть третьего мужа и отказ в реабилитации второго — любви всей ее жизни, чекиста Сергея Миронова. Умерла она в 1981 году, перед смертью успев рассказать историю своей жизни автору этой книги.
Во-вторых, пережив блеск и нищету жены видного  чекиста — от сталинских приемов в Кремле до карагандинского лагерного барака, — она сохранила хладнокровие и индифферентность к коммунистической идеологии. Агнесса не была ни для одного из своих мужей «товарищем по партии», судьбы страны ее мало волновали: она относилась ко всему практично и трезво. Поэтому рассказы Агнессы откровенны, она не пытается оправдать происходящие события или, наоборот, сгустить краски.
В-третьих, положение мужа Агнессы во время Большого террора позволяет нам взглянуть на события тех лет глазами тех, кто их творил — не жертв, а палачей.
Публикуем небольшой фрагмент из воспоминаний Агнессы, который относится к концу 1938 года, накануне ареста ее мужа — в нем она описывает свою жизнь, полную роскоши и достатка, в атмосфере всепоглощающего страха.

 

И вот приезжаем в Москву. Перрон Яро­славского вокзала.

У Мироши чудесные были глаза — светло-карие, большие, выразительные, я многое научилась по ним читать. И тут встретилась с ним взглядом, вижу: он счастлив, и не только встречей с нами… Я горю не­терпением узнать, но он — ни слова, улыбается та­инственно. Вижу только, что он не в форме НКВД, а в прекрасном заграничном коверкотовом пальто.

Хлопоты о вещах, как выгружать, как доставить, все это нас не касается, для этого есть «подхалимы». А мы выходим из вокзала, нас ждет большая роскош­ная машина, садимся в нее и — по московским ули­цам. После Улан-Батора, как в кипучий котел попали. И вот уже проехали Мясницкую (тогда уже называ­лась улицей Кирова), и площадь Дзержинского, и пло­щадь Свердлова, я жду — свернем к гостинице. Ни­чуть нет! В Охотный ряд, на Моховую, мимо универ­ситета, Манежной. Ничего не понимаю! Большой Каменный мост. Куда же мы?

И вот мы въезжаем во двор Дома правитель­ства[1]. А там лифт на седьмой этаж, чудесная квартира из шести комнат — какая обстановка! Свежие цве­ты, свежие фрукты! Я смотрю на Миронова, он сме­ется, рад, что сюрприз преподнес, обнял меня, шеп­нул на ухо:

— Удивлена? Не удивляйся. Я теперь замнаркома иностранных дел по Дальнему Востоку. Начальник второго отдела Наркоминдела[2]. Да ты внимательно посмотри!..

Смотрю — на груди орден Ленина. А глаза блестят, я хорошо знала этот блеск успеха.

Так страшные качели еще раз вознесли Мирошу.

Кажется, в тот день мы с ним были приглашены в Большой театр на какое-то торжественное засе­дание…

Вы, наверное, никогда не видели Ежова? А я ви­дела. Небольшой, щуплый, на лице с одной стороны крест-накрест шрамы. Ничтожество безликое. Жена его, говорят, была приличная женщина[3]. Эренбург[4] пишет, что Бабель[5], который с ней когда-то учился, приходил к ней в гости, чтобы понять, что это за таин­ственное могущество у этого карлика, приходил, драз­ня судьбу, пока сам не забился в паутине.

А могущество было дутое, но сам-то Ежов думал — истинное, и так раздулся, что его (нам рассказыва­ли) все члены ЦК, члены Политбюро боялись. Звонит,

например, секретарь Молотова[6], чтобы договориться о встрече, а Ежов ему высокомерно:

— Что это вы звоните? Если ему нужно, пусть зво­нит сам. Или приходит.

И шли. На поклон. Заискивали.

В тот вечер в Большом театре[7] на сцену, помню, выскочил Микоян, маленький, юркий, во френче, в сапогах — они все одевались «под Сталина». Ка­ганович[8] даже усы отпустил такие, чтобы походить на него. Выскочил Микоян и давай восхвалять си­дящего здесь же в президиуме «стального нарко­ма», «талантливого сталинского ученика», «ежовые рукавицы», «любимца советского народа, который зорко хранит безопасность», «у которого всем чеки­стам надо учиться», и т. д., и т. д. Когда он закончил, что тут поднялось! Аплодисменты, овация, прямо воют все от восторга, какое-то безумие всех охва­тило. Ну и мы с Мирошей ладоши отхлопываем — а что делать? Еще на заметку возьмут, что нерадиво хлопали!

Такая в Москве была обстановка…

Шли аресты. Конечно, мы об этом знали. В на­шем Доме правительства ночи не проходило, чтобы кого-то не увезли. Ночами «воронки» так и шастали. Но страх, который так остро подступил к нам в Ново­сибирске, тут словно дал нам передышку. Не то что­бы исчез совсем, но ослаб, отошел. Может быть, по­тому, что Ежов и Фриновский были в силе и их став­ленников аресты пока не касались.

Вспоминается мне это время, как мирное и хоро­шее, как какая-то остановка, передышка.

Как раз в это время вернулся из-за грани­цы Алтер — Михаил Давыдович Король, двоюродный брат Мироши. Алтер — одно из имен, которое ему дали при рождении. Оно озна­чает «старший».

Михаил Давыдович несколько лет прожил за гра­ницей — это была секретная командировка. Перед тем как обосноваться в США, он жил какое-то время в Европе, затем в Китае, Японии, чтобы «замести сле­ды». Приехал он в США из Канады как еврей-коммер­сант, поселился в Нью-Йорке. В США его заданием было основать фирму, доход с которой шел бы на фи­нансирование американской компартии и на комму­нистическую прессу. То есть послан он был не как шпион, а для пропаганды, агитации в пользу пере­мены строя.

Всего их отправили пять человек. За границей они разбились на две группы: в одной три человека, в другой двое — Михаил Давыдович и Марк Павло­вич Шнейдерман[9].

В 1938 году их всех отозвали в Москву. Когда Ми­хаил Давыдович возвращался, ему в Париже в посоль­стве один знакомый сказал: «Вы возвращаетесь до­мой? А вы знаете, что там делается?» И рассказал, ка­кие идут аресты. «Постарайтесь здесь задержаться хо­тя бы на год», — посоветовал он. Михаил Давыдович поверил, но побоялся, что в случае его задержки рас­правятся с семьей, да и его достанут где угодно.

И он вернулся.

Вернулся и сразу окунулся в этот ужас арестов. «Тройку», которая отделилась от них с Шнейдерманом, арестовали тотчас по возвращении, еще до приезда Михаила Давыдовича. Не успели они с Марком при­ехать, как того арестовали тоже. Михаил Давыдович пока еще был на свободе, но партбилет у него отобра­ли, работы не давали, он нервничал без дела.

Мироша его любил, но сейчас, когда он только что вернулся из-за границы, поостерегался с ним видеть­ся. Виделась одна я, без Мироши.

Встретились они с Михаилом Давыдовичем как-то у родственников… Ну тут посторонних глаз не было, пошел задушевный разговор. Отсели от всех. Миро­ша спрашивал, интересовался, Алтер отвечал, а по­том и Алтер стал спрашивать.

У Алтера было всегда свое собственное мнение. И смотрел он прямо в глубь вещей, безо всяких лице­мерных прикрас.

Что Мироша отвечал ему, не помню, помню толь­ко, что Алтер вдруг сказал ему, прямо глядя в глаза, резко осуждая его, как когда-то за картежную игру:

— У тебя, наверное, руки по локоть в крови. Как ты жить можешь? Теперь у тебя остается только один выход — покончить с собой.

— Я сталинский пес, — усмехнулся Мироша, — и мне иного пути нет!

И верно. Я вам говорила уже, когда рассказывала о Новосибирске, что Сережа, если бы даже и захотел, уже не мог бы вырваться из машины, он ее вынужден был крутить… Правда, тут, в Москве появилась иллю­зия, что из той машины Сережа вырвался.

А я. Я до поры была беспечна, мне очень нрави­лась наша «дипломатическая» жизнь. А тут еще Се­режа намекнул мне как-то, что его могут направить послом, но уже не в Монголию, а повыше. Максим Максимович Литвинов к нему очень хорошо отно­сился.

Тогда Сереже и рассказали про Марка Шнейдер­мана. Я уже говорила, что его арестовали тотчас по­сле возвращения из-за границы.

И вот через какое-то время прибегает к нам Михаил Давыдович. Это было необычно: понимая, что Мироша остерегается с ним встречаться, он обычно себе этого не позволял.

Но тут:

— Знаете, Марка освободили! — Значит, посвет­лело и над его головой. Сережа — никаких коммен­тариев.

Мы тут же собрались — Мироша снял с себя за­прет — и поехали к Королям. Михаил Давыдович вы­звал по телефону Шнейдермана и его жену — Веру Ва­сильевну, и мы очень весело отметили это событие.

Уже много лет спустя Михаил Давыдович гово­рил мне:

— А знаешь, это Мирошиных рук дело, что Марка освободили.

Я думаю, он прав. Мироша мне тогда, помню, рас­сказывал:

— Меня вызывали на Лубянку, спрашивали о Шнейдермане.

—  И что же?

— Попросили дать характеристику.

Я теперь думаю, что Мироша сказал мне не всю правду. Это не его вызывали, а он сам пошел, исполь­зуя свои большие связи.

Вот вскоре после этого мы и поехали на дачу к Фриновскому. Фриновский недавно вернулся с Даль­него Востока, куда они ездили с Мехлисом «прочи­щать» Особую Дальневосточную. Целый поезд с ними был специальных войск. И не только армию «прочи­щать», — Фриновский ликвидировал и всех началь­ников НКВД на Востоке. Помню, Мироша сказал: хорошо, мол, что я сейчас не там, — и со мной Фриновский расправился бы. И тут же добавил:

—     Только один спасся.

—     Спасся? — удивилась я.

—     Удрал в Японию. Люшков.

Я ушам своим не поверила. «Спасся!» И это гово­рит Мироша с его партийной преданностью!

Вы хоть немного имеете представление о том страшном времени? Помните, мы слышали с вами выступление генерала… Вот выскользнула фамилия! Он еще читал свои вос­поминания о заседании ЦК вскоре после расстрела военных. Помните? Читал, как Ворошилов[10] стоял на трибуне и бил себя кулаком в грудь и в лоб и по­вторял, все каялся, каялся: «Я дурак, я старый дурак! Не разглядел предателей, изменников!..» А тем вре­менем комендант Кремля каждые несколько минут заходил в зал и уводил то одну группу, то другую — для ареста.

Мы с Мироновым тогда, правда, были в Монголии, но и тридцать восьмой год был не лучше. Помните, он начался с процесса Бухарина, Рыкова, Ягоды[11]?.. Суди­ли Запорожца, Медведя, «врачей-отравителей». Всех осудили. На собраниях выли: «Требуем смертной каз­ни! Требуем расстрелять предателей!»

Говорят, Анна Ильинична, сестра Ленина, всю жизнь была влюблена в Бухарина и умерла через пол­тора месяца после его расстрела, не перенесла.

Мне Миронов говорил, что процесс над Буха­риным и другими создали Фриновский и Заковский[12]. В начале тридцать восьмого года Фриновский был в большом почете. Летом он уехал с Мехлисом на Дальний Восток, я уже говорила об этом.

Тотчас японцы, прознав про разгром Особой Дальневосточной армии, вторглись на нашу терри­торию в районе озера Хасан, но Блюхер[13] сумел ор­ганизовать оборону. Однако когда японцев отбили, Блюхера вызвали в Москву и здесь уже осенью аре­стовали.

Миронов с Блюхером был давно знаком. Я виде­ла Блюхера вблизи. Сильное лицо, широкие челю­сти, жесткие усы, седоватые волосы. Мы с ним и его третьей женой встретились как-то в театре. (Он же­нился три раза, в третий раз на молоденькой ком­сомолке, дочери известного тогда машиниста Кривоноса[14] — хорошенькой, розовенькой, серьезной.)

Миронов с Блюхером был на «ты», но тот жену свою не представил. А может быть, она просто была его любовницей [15]?

С тех пор прошло несколько лет. Теперь Блюхера арестовали, но никакого суда над ним не было. Го­ворили, что его страшно мучали на допросах, вырва­ли ему глаз, что Ежов застрелил его в своем кабинете.

Когда Блюхер вошел, Ежов будто бы крикнул зло­радно:

— Что, не удалось удрать в Японию на самоле­те брата? Ах ты шпионская морда, японский шпион! А Блюхер ему в ответ:

— А ты кто? Откуда ты такой взялся?

Ежов, который уже занесся так высоко, воображал, наверное, что вершит судьбы всех и вся, выстрелил в него, говорят, в упор — и насмерть.

Нам казалось, что Ежов поднялся даже выше Ста­лина. Но. .. еще за два-три года до того появилась ста­тья о большевиках Закавказья, воспевающая заслу­ги Сталина.

Подписана была именем, которое тогда в Москве еще никто не знал: «Л. Берия» (мы-то знали!)[16].

Теперь это имя попадалось все чаще. Мироша ска­зал, что Сталин вызвал Берию с Кавказа и сделал его заместителем Ежова.

И стало происходить что-то странное. Ежов сидит у себя в кабинете, а все сотрудники, вот уж действи­тельно крысы с тонущего корабля, его избегают, как зачумленного, никто к нему с докладом не идет, все дела несут его заместителю — Берии. Ежов еще зани­мает пост, он еще формально во главе и сидит в каби­нете наркома, но все уже от него отхлынули.

В Наркоминделе шли аресты. Они бывали и пре­жде, но не такие. Пока Фриновский был в НКВД, Мироша чувствовал себя защищенным. Но Фринов­ский стал наркомом Военно-Морского Флота. Нача­ли снимать ежовцев, как прежде снимали ягодинцев… Арест следовал за арестом. Сегодня Миронов работа­ет с подчиненным, а завтра приходит — того уж нет. Арестован!

Я уже говорила, что у нас в Доме правительства ночи не проходило, чтобы не приехал «воронок». Ко­го-то арестовывали, увозили, в его квартиру вселял­ся новый жилец, затем через какое-то время приез­жали и за ним, арестовывали, увозили, и в кварти­ру въезжал следующий. Теперь снимали уже третий слой.

Как-то, возвращаясь домой, Миронов вошел в лифт вместе со Шверником[17], и вдруг туда же вско­чил незнакомый человек в белых бурках. И Миро­нов, и Шверник застыли… Что они пережили за ту минуту, пока лифт поднимался! Кому из них предъ­явить ордер на арест едет этот явный работник НКВД? На седьмой этаж к Миронову или на восьмой к Швернику?

Он сошел на шестом этаже, и только тогда они ощутили, что еще живы. Но лишь понимающе встре­тились глазами, не улыбнувшись друг другу. В такой ситуации тогда не улыбались.

Однажды ночью он вдруг вскочил с постели, вы­бежал в прихожую и быстро задвинул палкой дверь грузового лифта, который подавался прямо в кварти­ру, затем навесил на входную дверь цепочку, но этим не ограничился. Как невменяемый, схватил комод, притащил его и придвинул к дверям лифта.

— Сережа, — зашептала я, — зачем ты?

— Я не хочу, не хочу, чтобы они пришли оттуда и застали нас врасплох! — воскликнул он.

Я тотчас поняла: он хотел, чтобы был стук, или чтобы грохот комода или треск переломанной пал­ки разбудили его, чтобы не ворвались, как когда-то к Шанину, спящему.

— Мне надо знать, надо. когда они придут!

И я опять поняла: чтобы успеть застрелиться.

— Ты что, Сережа?!

И вдруг он истерически разрыдался, закричал в отчаянии:

— Они и жен берут! И жен берут!

Я никогда еще не видела, чтобы Сережа плакал. Я ушам, глазам своим не поверила… И вдруг пони­маю — настал момент, когда мне надо стать сильнее его, утешить, успокоить. Я обняла его, стала говорить, говорить. Ну даже если и арест, то, может быть, это не конец, ты еще можешь быть оправдан, отпущен, ты же ни в чем не виноват, и еще может быть жизнь какая-то, а если ты не выдержишь, возьмешь и застре­лишься, то тут уже возврата нет, это уже будет навсе­гда, это уже и будет конец.

Я дала ему валерьянки, и после того, как мы не­сколько часов проговорили, он наконец заснул.

В ту ночь мы с ним условились о шифре. Если его и в самом деле арестуют и он сможет мне пи­сать, то подпись в письме «целую крепко» будет озна­чать, что все хорошо, если «целую» — то средне, а ес­ли «привет всем» или что-нибудь в этом роде, без «це­лую», то — плохо.

 

[1] «Дом на Набережной» (официальное наименование — «Дом пра­вительства»; другие названия — Первый Дом Советов, или Дом ЦИК и СНК СССР) — комплекс сооружений на Берсеневской на­бережной Москвы-реки на Болотном острове. Жильцами дома стали главным образом представители советской элиты: учёные, партийные деятели. 12-этажный дом на набережной с 505 кварти­рами (24 подъезда) стал одним из самых крупных домов в Европе. Во время Большого террора жертвами репрессий стали многие жильцы дома.

[2] Наркоминдел — народный комиссариат иностранных дел.

[3] Жена Ежова Евгения Соломоновна Хаютина (Фейгенберг) (1904–1938) — была журналистом и редактором. Ее квартира была сало­ном, куда были вхожи и известные писатели. Покончила с собой в больнице в ноябре 1938.

[4] Эренбург Илья Григорьевич (18911967) — советский писатель, журналист, общественный деятель.

[5] Бабель Исаак Эммануилович (18941940) — советский писатель, арестован в 1939, расстрелян в 1940.

[6] Молотов Вячеслав Михайлович (настоящая фамилия Скрябин) (1890-1986) — советский политический и государственный дея­тель. Председатель Совета народных комиссаров СССР в 1930-1941. В мае 1939 (после смещения М. Литвинова) назначен наркомом иностранных дел.

[7] Речь идет о праздновании 20-летия ЧК-НКВД, где с докладом вы­ступал А. Микоян.

[8] Каганович Лазарь Моисеевич (18931991) — советский государ­ственный и партийный деятель, близкий сподвижник Сталина, многие годы занимал высшие посты.

[9] Шиейдерман Марк Павлович (1900–1948) — советский контрраз­ведчик. Бригадный комиссар. Командировка в Европу, Японию, Китай, США. Арестован в 1937–1938, повторно в 1939, осуждён на 8 лет лагерей. Умер после освобождения.

[10] Ворошилов Климент Ефремович (1881-1969) — советский воена­чальник, государственный и партийный деятель, в 1934-1940 го­дах нарком обороны СССР. Принимал активное участие в репрес­сиях против командного состава РККА.

[11] Третий Московский процесс, официально «Процесс антисовет­ского правотроцкистского блока», — публичный суд над груп­пой бывших государственных и партийных руководителей СССР. Дело слушалось в Военной коллегии Верховного Суда СССР со 2 по 13 марта 1938 при председательствующем В. В. Ульрихе и го­сударственном обвинителе А. Я. Вышинском. Основными обви­няемыми были видные деятели партии, обвинённые в правом уклоне: А. И. Рыков, Н. И. Бухарин, а также бывшие троцкисты Н. Н. Крестинский, X. Г. Раковский. Важнейшим обвиняемым был бывший нарком внутренних дел Г. Г. Ягода. Подсудимые об­винялись «в измене родине, шпионаже, диверсии, терроре, вре­дительстве, подрыве военной мощи СССР, провокации военного нападения иностранных государств на СССР, а также восстанов­ление капитализма и отторжение от СССР союзных республик и Приморья». Суд счёл вину всех обвиняемых доказанной и при­говорил 13 марта 1938 всех подсудимых, кроме троих, к высшей мере наказания — расстрелу.

[12] Заковский Леонид Михайлович (наст. имя Генрих Штубие) (1894–­1938) — деятель ВЧК-ОГПУ-НКВД, комиссар государственной безопасности i-го ранга. Один из организаторов сталинских ре­прессий. В 1938 заместитель наркома внутренних дел и начальник Московского управления НКВД. Один из организаторов Третьего Московского процесса. В апреле 1938 арестован и расстрелян.

[13] Блюхер Василий Константинович (1890–1938) — советский воен­ный, государственный и партийный деятель, Маршал Советского Союза. Сталин включил Блюхера в состав Специального судебно­го присутствия, осудившего на смерть группу высших советских военачальников по «Делу Тухачевского» (июнь 1937). Арестован в 1938, в тюрьме к нему применялись пытки. Умер, находясь под следствием. Посмертно лишён звания маршала и приговорён к смертной казни.

[14] Кривонос Пётр Федорович (1910–1980) — деятель советского же­лезнодорожного транспорта, один из инициаторов Стахановского движения на железнодорожном транспорте.

[15] Блюхер был женат трижды. Две первые жены — Галина По­кровская и Галина Кольчугина были расстреляны. Третья жена Блюхера, Глафира Безверхова (1915-1999) приговорена к 8 го­дам ИТЛ.

[16] Вероятно, Агнесса имеет в виду книгу Лаврентия Берия «К вопро­су об истории большевистских организаций в Закавказье» (1935), в мифологическом духе прославлявшую роль Сталина в дорево­люционной борьбе с царским правительством.

[17] Шверник Николай Михайлович (18881970) — советский политиче­ский деятель, Председатель Президиума Верховного Совета СССР в последние годы правления Сталина (1946-1953).

Похожие материалы

8 июня 2012
8 июня 2012
Книга американского профессора Тимоти Снайдера об истории Восточной Европы 1933 – 1945 гг. («кровавых землях») впервые рассматривает нацистскую и сталинскую политику массовых убийств как единую панораму преступлений. Работа уже вызвала большие споры и дискуссии; urokiistorii публиковали на нее рецензию, а теперь предоставляют слово самому автору
28 марта 2019
28 марта 2019
Сотрудница мемориальского архива Ирина Островская реконструирует историю двух небольших записок, за каждой из которых стоит большая человеческая трагедия.
20 июня 2017
20 июня 2017
В прошлом году в Москве стали появляться уличные знаки, указывающие на ключевые места советских репрессий. Куратор проекта Наталья Барышникова рассказывает об истоках идеи, её воплощении и возможных перспективах.
1 февраля 2010
1 февраля 2010
Это одно из лучших исследований, посвящённое тому, что мы помним о Второй мировой войне, о чём забыли и что избегаем вспоминать.

Последние материалы