Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
29 ноября 2017

Прошлое. Чужая страна

о книге Дэвида Ремника "Могила Ленина"
В русскоязычной гуманитарной традиции есть несколько повторяющихся мотивов, задающих тон чтению книг об устройстве местной жизни. Одна из них — критический взгляд иностранца, рассказывающего нам нашу собственную историю. Такими людьми-книгами для своего времени были маркиз де Кюстин и Роберт Конквест, а в книге “Могила Ленина” в этой роли выступает американский журналист Дэвид Ремник. Тема “как мы выглядим со стороны” (иногда в вариации “почему нас никто не любит”) — никогда не устаревает, о ней даже иногда “защищают диссертации” будущие министры культуры.

Другой повторяющийся мотив — временной разрыв между временем написания книги и ее прочтением. Так, в очень большой степени, была устроена вся главная русская литература советского времени. Постфактум все узнавали свою историю в “Котловане” Платонова, в “Жизни и судьбе” Гроссмана, еще позднее — в “Колымских рассказах” Шаламова или романе “Место” Горенштейна. Каждую из этих книг (в ряду многих других) очень сложно представить себе по-настоящему прочитанной сразу после её написания. Время, место, обстоятельства — все кажется невозможным, несвоевременным. “Могила Ленина” Дэвида Ремника вышла в США в 1993-м году, в 1994-м получила Пулитцеровскую премию — по-русски вышла 25 лет спустя и идеально раскрывается в двух этих мотивах — хроника нашей жизни, созданная иностранцем, которую мы читаем в настоящем времени, узнавая самих себя в прошлых событиях.

Я родился в 1985-м году, за пару лет до приезда Ремника в СССР, но чувствую и читаю эту книгу, как свою собственную — все в ней узнаваемо — персонажи, ситуации, выбор декораций и сцен. Возможно, культурная дистанция имеет нечто общее с дистанцией временной. Пусть Ремник закончил свою книгу в 1993-м году, однако многие её герои, преодолевая физические законы, остались прежними, застыли вне времени.

Один из собеседников Ремника, академик Кукушкин, все еще возглавлял свою кафедру на историческом факультете МГУ в середине 2000-х. Нам он рассказывал о Ленине, о гуманизме первых лет советской власти, о героических преобразованиях начала 20-х. Наш недовольный ропот с последних парт, он называл “устаревшими взглядами времен Перестройки”. В “Могиле Ленина” Кукушкин сидит перед читателем в конце 80-х, как живой — я узнаю в нем каждый жест из своего 2006-го.

Следуя за своими репортажами, Ремник составляет книгу из “героев”, отталкиваясь от точки зрения каждого из них, очень ловко выписывая себя из хода самой истории, чтобы подчеркнуть объективность и дистанцию. Никогда еще сталинистка Нина Андреева не выглядела такой родной и живой — узнаваемой почти метафизическим узнаванием, как тот угол прихожей в райкоме, до которого никак не достает мокрая швабра уборщицы. Каталог из партийных чиновников, нищих, диссидентов, бизнесменов — “это было прекрасное время, это было ужасное время” — все они, если не сами по себе, то их типажи застыли и легко реконструируются в современности и 30 лет спустя.

Ремник пишет о борьбе за прошлое, как способе выбора будущего. Пишет об основании “Мемориала”, и о спорах вокруг установки “памятника жертвам”. Он героизирует Дмитрия Юрасова — молодого парня, к концу 80-х собравшего несколько сотен тысяч “карточек” на советских репрессированных. Кто сейчас не деконструирует государственную историческую политику? Не рассуждает о “Стене скорби” на углу Сахарова? Не ищет новых героев-одиночек, которые должны будут бросить решающий вызов системе? Надо бы разобраться, кстати, кто теперь их ищет — внимательному читателю “Могилы Ленина” должно быть ясно, что в конце 80-х эту роль всё ещё выполняла Лидия Чуковская — когда-то выбравшая Солженицына, затем возложившая свои последние надежды на Юрасова.

В конце 80-х в национальных республиках рассуждают об империи и сепаратизме, в ведении бизнеса ищут нравственность, ограничивающую “дикий капитализм”, и все вместе ищут выход из двоемыслия — как пишет Ремник, он почти не встречал здесь людей, которые были бы в мире сами с собой и ощущали бы себя целостными.

То, как Ремник пишет — техника “новой журналистики”, отточенная почти до совершенства с американских 60-х годов: ты в истории, но ты же и вне истории, герои рассказывают все за себя, однако ты неизменно исходишь из собственной субъективности, тебе ясен моральный урок, но ты оставляешь за читателем право на собственное суждение. Ремник превращается в идеального спутника и собеседника — с книгой о нашем прошлом, в котором проступают черты нашего будущего, увидеть которое мы можем только теперь, в нашем настоящем. Антрополог Клиффорд Гирц, проведший большую часть жизни на Бали и Яве, называл это “насыщенным описанием” — мы не просто видим ситуацию со стороны, вместе с автором, мы разбираемся в символическом значении совершаемых действий, в категориях позднесоветской культуры, которой мы все наследуем, в которой, хочется (или не хочется) признать, все еще продолжаем жить.

29 ноября 2017
Прошлое. Чужая страна
о книге Дэвида Ремника "Могила Ленина"
Темы

Похожие материалы

11 августа 2015
11 августа 2015
Третья часть списка литературы о ГУЛАГе содержит книги, опубликованные за последние 15 лет. Список основан на каталоге библиотеки «Мемориала».
17 января 2017
17 января 2017
Британское издательство GRANTA недавно выпустило английский перевод дневника охранника ГУЛАГа Ивана Чистякова «Сибирской дальней стороной». В английской версии книга называется «The diary of a GULAG prison guard Ivan Chistyakov». Пользуясь случаем напомнить об этом уникальном источнике, «УИ» публикуют отрывок из русского издания.
13 октября 2016
13 октября 2016
Пять интересных книг и источников о венгерском восстании, которые можно найти в библиотеке Мемориала.
1 декабря 2016
1 декабря 2016
Специальный выпуск книжного дайджеста УИ, приуроченный к очередной ярмарке non/fiction, в котором рассказываем о некоторых книгах со стенда «Мемориала» (J-39) и не только.