Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
20 мая 2017

«Чтобы быть честным, над следователем необходимо издеваться»

интервью с Владимиром Альбрехтом
Советский правозащитник Владимир Альбрехт заслуженно пользуется репутацией человека, понявшего кафкианскую суть советской репрессивной системы чуть ли не глубже её создателей. О том, как заставить дознавателя порвать протокол допроса, обратить поражение в победу и о недоверии к революционерам без страха и упрёка – читайте в монологе автора самиздатского бестселлера «Как быть свидетелем».

 

Эстетика правозащиты

В советское время были люди (и я в их числе), для которых правозащитная деятельность имела свое эстетическое измерение. Попробую объяснить вам, что это значит. Как-то раз в 1978-м году… Почти уверен, что в 78-м – потому что это должна была быть 30-летняя годовщина Декларации прав человека, которую, как известно, приняли 10 декабря 1948-го. Я решил как-то отметить этот юбилей.


АЛЬБРЕХТ ВЛАДИМИР ЯНОВИЧ (р.1933), преподаватель математики, инженер, общ. деятель (Москва); активист ЕЭД, читал лекции по правовому просвещению; распространитель (в т.ч. “Хроники” с №2, перепечатывал, как правило в 20-ти экз., по инициативе А. стали публиковать дни рождения детей политзаключенных*) и автор Самиздата: пособия “Как быть свидетелем”, “Как вести себя на обыске” (1976) и “тамиздата”: книги “Записки нудного человека” (1983, издательство журнала А-Я), статьи в “Поисках сути”, “Непроторенными путями закона”, “140 вопросов по делу Твердохлебова” (1977); правозащитник: чл.-учредитель “Группы-73” (1973), секретарь советской секции “Международной Амнистии” (1975-1981); уч. сбора средств для детей политзаключенных; подвергался преследованиям: обыск по делу №24 (делу “Хроники”, 1972), обыск и допросы по делу А.Н. ТВЕРДОХЛЕБОВА (1975), “беседа” и личный обыск по делу о взрывах в московском метро, угрозы, задержания и личные обыски, допросы по делам Ю.Ф. ОРЛОВА, А. (Н.) Б. ЩАРАНСКОГО (1977), М.В. МОНАКОВА (1979); политзаключенный (ар. 1983, УК-161/2, Кустанай, в заключении обв. в “злостном хулиганстве” (1985), УТ-174/4, г. Аркалык, Казах. ССР), вышел(1987) в рамках горбачевской кампании по освобождению политзаключенных. Эмигрировал в 1988-м, живет в г. Линн (США). Мемуарист. (справка из Аннотированного именного указателя к “Хронике текущих событий”)

В то время я в основном занимался «отказниками», людьми, отказавшимися от советского гражданства, и собравшимся в эмиграцию. Я помогал им. Как раз тогда уже стали подавать заявления на выезд так называемые «бывшие выездные». Люди, когда-то уже работавшие за границей, получавшие там зарплату итд. Они имели возможность, в общем, неплохо жить и в СССР. Многие из них были музыкантами – вы ведь понимаете, что и в Гватемале, и в Гондурасе обязательно должен быть свой симфонический оркестр? А кто там мог играть? Лауреаты советских конкурсов. И вот они-то и решили: «на черта нам это всё – давайте уедем». Они подают документы и, в общем, дело тянется. Ни туда, ни сюда. У меня было три таких персонажа, вместе со мной получился квартет. Отметить я предложил так: я должен был прочитать преамбулу Декларации прав человека и статью первую, после чего они сыграют Бетховена, Баха, Шуберта (Шуберта я особенно любил, «Неоконченную симфонию» – но кто ж мне там ее сыграет?!). Впрочем, музыканты они были прекрасные.

Мы договорились, собираемся 10-го числа, всё в порядке. Были напечатаны несколько экземпляров текста Декларации, для раздачи. Кроме того, я попросил моего друга создать такие маленькие значки, а на них нанести статью первую из Декларации. Нужно было приехать 9-го числа, накануне, узнать, все ли в порядке. Я прихожу и вижу, что хозяин дома чего-то опасается. Прямо ёрзает на стуле. Наконец, он говорит мне: «А нельзя ли без преамбулы, без статьи, без всего? Вы просто скажете, что мы отмечаем юбилей Декларации, а мы сыграем, что хотите: Баха, Бетховена…». Я спрашиваю:

– Чего же вы боитесь?

– Вы знаете, всё-таки лучше без Декларации…

– Но это же всего одно предложение, всего семь частей. Давайте так: я вам буду читать текст преамбулы, а вы мне скажете, что нужно оттуда убрать – и я уберу.

Я начинаю читать: «Принимая во внимание, что признание достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав их является основой свободы, справедливости и всеобщего мира; и…» – Ну как?

– А что там дальше?

– Семь частей, каждая часть начинается с «принимая во внимание»: «что необходимо, чтобы права человека охранялись властью закона в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать, в качестве последнего средства, к восстанию против тирании и угнетения».

Так я ему и прочитал все семь частей. Он подумал еще и сказал: «Ну, ладно… А что там в статье первой? Может, хоть без неё обойдёмся?».

– А, – говорю я, – «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства».

И этим я его убедил. Правда, жена его при этом плакала. Почему? Кто знает…

Сколько лет прошло, а Декларацию я все еще помню, могу путать какие-то слова, но в целом помню. Ну кто тогда знал, кто такой Рене Кассен? А я знал, что он написал эту Декларацию, что он лауреат Нобелевской премии. Меня и людей вокруг меня — лучших из нас, Чалидзе, Твердохлебова, просто восхищали эти документы, привлекала красота слога.  

Правило пирога

Я начинал с помощи политзаключенным, затем много занимался отказниками. Я сам – сын «врага народа», мой отец был расстрелян в 1938-м году. Для меня такое поведение естественно. Чем мог, я помогал. Со мной в связи были завлабы, ученые, люди, получавшие хорошие зарплаты. Благотворительные вечера мы проводили вместе с Галичем. Диссидентов на эти вечера я звать избегал. Важно было отграничить одних от других.

Публика в то время была похожа на слоеный пирог. Первый слой, скажем, были те, кто ходил на квартиру к академику Сахарову. Второй слой – те, кто ходили в дом тех, кто ходил в дом Сахарова. Третий слой – те, кто ходили в дом тех, кто ходил в дом тех, кто ходил в дом Сахарова. И так далее. Я, допустим, был примерно в четвертом слое, но все время приближался к первому. Почему важно было помнить и соблюдать правило пирога? Если человек впервые попадает в квартиру, без учета этих особенностей, он слишком уязвим, его затем остановит милиционер, он окажется под колпаком. Через какое-то время вы увидите, что за вами кто-то следит. Вы попробуете следить за тем, кто почему-то следит за вами. Вы попытаетесь с ними поговорить (я пытался) – но это бойцы невидимого фронта, они не могут с вами разговаривать…

В конце концов, вы попробуете убежать. Я делал так: бегут два человека, надо встроиться в середину – чтоб один впереди, я за ним, а третий сзади. Поскольку они действительно из «невидимого фронта», тот, кто впереди вдруг как-то отдаляется, а тот, кто сзади – тоже чуть дает вам фору. И тогда, если вы бежите около дома – можно нырнуть в подворотню, и с концами.

Допрос

Принципиально, впрочем, проблемы это не решает. Все равно, скорее всего, дальше будет обыск и допрос. Не только следователь будет спрашивать вас о чем-то — вы сами должны задавать вопросы следователю. Вы уже знаете, о чем вы будете его спрашивать. Допрос – это интеллектуальное состязание, это очень важно. Почему я имел дело с отказниками? Потому что у них конкретная задача – уехать. Всегда хорошо иметь перед собой точную задачу.

Вот, скажем, вызывают вас на допрос, свидетелем по делу какого-то вашего знакомого. Вы, в отличие от следователя, с этим человеком знакомы, вы знаете, что он человек честный и порядочный. Что он не мог нарушить закон. Интуитивно вы понимаете, что вы обязаны говорить правду, которая состоит в том, что следователь посадил в тюрьму честного человека. И он будет мучить его там, заставляя признать вину. Значит, правда в том, что следователь – мерзавец, а вы ведь обязаны говорить правду. Вы можете сказать так: «Скажите, вот я знаю, что вы арестовали честного человека. Я ведь его знаю, он не мог нарушить закон, он просто говорил, что думал. А вы его посадили – как же мне после этого относиться к вам?»

Я совсем не всегда мог уговорить людей говорить на допросе именно это. Но они должны были это понимать. Они должны были, когда идут на допрос, обдумать, что их спросят, и что спросят они. В той или иной форме, допрос по закону требует от человека, чтобы он издевался над следователем. Если я обязан говорить правду – я обязан над ним издеваться. Даже если прямо я этого не говорю, я даю ему это понять.

Следователь отвечает мне, что мой друг признал свою вину, раскаялся и дает показания – допустим, против меня. Я могу ответить только то, что это означает, что моему другу в тюрьме создали пыточные условия. «Его там пытают и шантажируют», – отвечаю я. «Если вас туда же посадить – вы сами во всем признаетесь». Следователь хочет, чтобы я испугался. Чтобы рассердился на своего друга. Разумеется, этого-то я и не сделаю.

Мне часто (но не всегда) удавалось объяснить моим подопечным, что обязанность давать показания имеет нравственный смысл. Правозащитник обязан давать показания. Правозащитник, который отказывается давать показания, в знак протеста, и идёт домой – не правозащитник. Он сам не должен нарушать закон. Допрос имеет нравственное значение. Мои показания прочтет обвиняемый. Они его подбодрят.

Один из свидетелей по делу Щаранского в качестве примечания к своему допросу написал следующее: «Я думаю, что Толя Щаранский при закрытии дела прочтет эти мои показания. Они будут для него доброй вестью с воли. Я хочу, чтобы он, обвиненный в измене Родине, знал, что его родина не забыла о нем, что она молится о том, чтобы Всевышний укрепил его волю и совесть». Понимаете, вот это он и написал в протоколе. И это было прекрасно. Толя узнал об этом, для него это было важно.

 

ПЛОД

Для того, чтобы справляться с задачей выдержать допрос, я и предложил систему ПЛОД.

Первый ответ, который дает свидетель, чрезвычайно прост – «запишите вопрос в протокол, и я на него отвечу» (П).

Второе правило тоже очень простое – если вы видите, что вопрос следователя затрагивает вас лично, и может быть использован против вас, когда вас сделают обвиняемым, вы можете настаивать на своем праве отвести этот вопрос. (Л)

Третье – вопрос должен иметь отношение к делу, по которому вы вызваны. Но не слишком близкое, вас не могут спрашивать: “Давал ли он вам читать «Архипелаг ГУЛАГ?», надо спрашивать: «Давал ли он что-нибудь вам читать?». Есть запрет на наводящие вопросы, никаких «да» или «нет». (О)

Наконец, последнее – фактор морали. Допустим ли вопрос следователя с моральной точки зрения? Вы подчиняетесь своим моральным установкам, своей нравственности. Помню, один пятидесятник сказал следователю очень хорошо: «Я охотно бы ответил вам, но в кругу моих братьев по вере это считается подлостью». (Д)

 

Лекции

На моих лекциях по системе ПЛОД я обычно зачитывал свои протоколы. И, помню, позвал меня выступить отец Дмитрий Дудко, в Гребнево, у него там были неприятности с КГБ, тянули его прихожан. Я приехал в церковь и просто стал там читать свой допрос. «Вот, что сказал следователь, вот что я ответил» и т. д. Чтобы люди знали, как это всё происходит. Ему это всё как-то не очень нравилось – казалось, что нужно всё делать проще. Тогда он спросил меня, при всех, в церкви: «Скажите, а нельзя сказать следователю – „я не помню?”».

Я ответил: «Конечно можно, даже нужно – если вы не помните. Но если помните? Не можем же мы с вами в церкви учить людей врать?» Он обиделся, сказал, что у него есть какой-то юрист, который придет и все расскажет. Потом случилось то, что я и предвидел – его арестовали, он раскаялся, выступил по телевидению, признал свою вину, его выпустили. Потом и в этом он тоже раскаялся. В общем, грех, конечно, осуждать человека. Я его вполне понимаю, но реагировать тогда по-другому я не мог.

 

Мой процесс

Сам-то я сознательно не издевался над следователем – всё само так получалось. Когда меня арестовал следователь Воробьев, он сразу сказал следующее: «Одно я вам обещаю – больше над работниками следственных органов издеваться вы не будете». Произнёс он это с выражением и убедительно. Я понял, что случится дальше – меня посадят в «пресс-хату», и уголовники мной займутся. Тогда я тут же, сразу, признал себя виновным.

Я очень недоверчиво отношусь к революционерам без страха и упрёка. Я всегда старался быть ближе к тому человеку, которому страшно, который запуган. Поэтому я признался, признал свою вину. Потом он вызвал меня на допрос и диктует: «Понятен ли вам смысл статьи 38?». Я говорю: «Да, понятен, но по этой статье раскаявшийся человек может быть освобожден от наказания… Но, мне кажется, в моем положении постыдно вести себя так, чтобы избежать наказания. Ведь я признал свою вину!» Следователь теряется, не знает, что делать.

Позиция моя была такая: раз арестовали – значит виновен. Без вины в СССР не арестовывают. А то, что я сам не знаю сути своего обвинения, делает его еще тяжелее. Отягчает мое положение. Тогда следователь сказал, что, я таким образом, вероятно заработаю себе психушку. Я записал эти его слова в протокол, после чего он его сразу порвал. На этом мы с ним расстались.

В целом, я стоял на следующем: «я признаю, что открыто – устно и письменно – пропагандировал свою веру в закон, милосердие, не представляя себе, что следствие увидит в этом криминальные поступки». К тому моменту советских психиатров уже исключили из Всемирной психиатрической организации, эта практика была уже на сходе — меня бы в психушку не отправили, я это прекрасно знал. Вот так и вышло, что, хотя он и обещал, что издеваться я не буду – в итоге я именно издевался, и мое признание вины практически превратилось в его полную противоположность. Судья меня даже не спросил, признаю ли я свою вину. Опасались, как они говорили, «моей демагогии».

В пресс-хате мне не давали спать. Было очень тяжело. Но терпимо. Накануне суда у меня отобрали все бумаги, и вернули только небольшую часть, просмотрев их.

В лагере система была та же: как только начинают давить – пишу заявление о том, что «хочу встать на путь исправления», что у меня высшее образование, что я могу быть полезным. Это сразу вызывало у них замешательство, они не знали, что со мной делать, и я избегал наказания. Перед самым освобождением пришел человек из КГБ и сказал, что если я не раскаюсь в содеянном, то, тем самым, совершу новое преступление. Я дал обещание не досаждать властям, уехать из Москвы, жить тихо-спокойно. «Наверное, нас это устроит», – ответил он.

Это их не устроило – мой нарядник, дикий алкоголик, заставил меня снять сапоги – старые выбросил, дал мне новые. А после запил – а эти сапоги оказались ворованными. На меня вновь стали давить, не давали спать. В оперчасти я попросил посадить меня в КПЗ, на работу я ходить не мог. Те отказались. Я разбил стекло, пытался удрать… И, якобы, я ударил начальника оперчасти ногой. Но отношения с этим человеком у меня были очень хорошие – и поэтому на новом следствии он утверждал, что я ударил его «ненамеренно». А хулиганство как статья всегда предполагает намерение.

Перед новым судом никаких своих бумаг у меня не было — всё отобрали. Даже адвоката взять не разрешили.  Когда мне предоставили последнее слово, на что я ответил: «последнее слово в целлофанчике у меня в жопе». Судья сделал перерыв, чтобы я смог достать своё заключительное слово. Так мне влепили еще 4 года, в которые я не поверил – я уже знал, что всё скоро кончится.

Со мной отбывал наказание пятидесятник, Леонид Литвиненко. У пятидесятников какая-то необычайная интуиция: он мне сразу сказал, очень точно – мой изначальный срок был 3 года: «4 года отсидишь». И себе то же назначил.

Наступил 87-й год, нам предложили написать «помиловку». Нас таких тогда было двое: я и Штеффен, пресвитер баптистской церкви. Он сказал: «я писать не буду – прошение о помиловании означает, что я признал вину». А я сказал – «напишу»: «Я такой-то такой-то, всегда уважал закон, никогда его не нарушал, намерен впредь поступать также». Штеффен поглядел на это и сказал: «так и я могу написать!». И написал: «Я всегда верил в Бога, верю в Бога и буду верить. Прошу меня помиловать». Нас двоих помиловали.

 

Поражение

Я считаю, что иногда необязательно выиграть. Красиво проиграть – это тоже хорошо. Впрочем, ещё и выиграть при этом – вообще отлично.

Вот, например, такой случай: про отказника что-то плохое написали в газете. Человек подает в суд на газету, написавшую о нем клевету. Требует, чтобы газета указала на основание своих суждений. Газета – орган обкома или райкома КПСС. Очевидно, иск свой он проиграет. Но дело в том, как он его проиграет. Он дает отвод судье, на том основании, что судья – член партии, а, значит, по отношению к редактору газеты – лицо заинтересованное. Редактор газеты ведь – член райкома, как минимум. Согласно принципу устройства КПСС, демократическому централизму, решение вышестоящего органа обязательно для нижестоящего. Значит, судья слушается редактора. Поэтому отвод обоснован.

Затем он отводит и прокурора. Но это производит ошеломляющее впечатление – в Советском Союзе человек дает отвод судье и прокурору, за то, что они – члены партии! Иск он проигрывает. Зато получает разрешение на отъезд, потому что человек, отвечающий за всё в данном районе, вынужден будет сообщать наверх все эти неприятные подробности. А там любят всё только хорошее. А если вы уезжаете – то и вас нет, и дела нет. Это проигрыш? Да. И это выигрыш. Безусловно.

Или, допустим, человек хочет подать документы в ОВИР. Нужно взять справку с места работы, для ОВИРа. А ему эту справку не дают на работе. «Увольняйся по собственному желанию – получишь справку». А если он уволится по собственному желанию – на что-то ведь надо жить? Получается целая история – ну, уволится он, получит справку – а потом нужно будет идти на новую работу, из-за чего потом опять потребуют справку…

Такая была история с одним учителем музыки. Ему разрешили ехать, потребовав справку из музыкального училища. Там ему говорят: мы дадим справку, только если ты уволишься. Люди, уезжающие в Израиль, никому не нужны. Проходит 6 месяцев, ему разрешают ехать – и опять требуют справку. А он-то уже в другой музыкальной школе работает. История снова повторяется. Когда это повторилось 3 раза, он пришел ко мне.

Я ему сказал, что делать. Всё просто. Нужно написать такое заявление: «Прошу уволить меня по собственному желанию, так как только в этом случае мне обещано выдать справку для ОВИРа в связи с моим ходатайством о выезде в Израиль». Тогда и справку дадут – и не уволят. Вот это и называлось: «Альбрехт пропагандировал издевательство над советскими законами».

20 мая 2017
«Чтобы быть честным, над следователем необходимо издеваться»
интервью с Владимиром Альбрехтом

Похожие материалы

24 мая 2016
24 мая 2016
Петр Тимофеевич рассказал мне, что были еще матвеево-курганцы, которые побывали на Кубе. Оказалось, на Острове Свободы, как в СССР называли Кубу, были и специалисты, и туристы из нашего поселка. Они часто встречались, общались между собой. Получилось такое «кубинское братство».
29 марта 2016
29 марта 2016
Как проект «Та сторона» даёт голос целому поколению пострадавших во время Второй Мировой, почему мы так мало знаем о них и что такое устная история.
26 апреля 2016
26 апреля 2016
В тридцатую годовщину трагедии в Чернобыле мы публикуем работу Дарьи Главиной и Сергея Юрова из села Матеев Курган, основанную на свидетельствах ликвидаторов.
8 декабря 2011
8 декабря 2011
9 декабря в новом здании Международного Мемориала пройдёт вечер памяти Анатолия Марченко, диссидента, мемуариста, публициста. Сегодня, 8 декабря - 25 лет со дня его гибели в Чистопольской тюрьме

Последние материалы