Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
14 мая 2016

«Не торопитесь сжигать»

Из дневника Лидии Александровны Тхоржевской. 30 мая 1994 г.
Из дневника Лидии Александровны Тхоржевской. 30 мая 1994 г.

Авторы: Татьяна Глазырина, Елена Епанчинцева, школа № 24, г. Екатеринбург

Научный руководитель: Ольга Николаевна Тхоржевская

 

 

«Когда Бог призовет меня, останется чемодан Владиных писем, его и мой дневник, неизданная книга „По дорогам рабства и свободы“, статьи, фотографии. Не торопитесь сжигать.

Это не мусор – это две жизни, данные Богом и пройденные по земле. Может, их кто-нибудь когда-нибудь прочтет и задумается о своей жизни и судьбе – у каждого человека она разная.

Если бы умела писать, то обязательно всё уложила бы в одну книгу жизни обыкновенных людей – трудолюбивых и преданных друг другу до последних дней».

Так написала Лидия Александровна Тхоржевская через год после смерти мужа и за месяц до своей (30 мая 1994 года).

Этот год был необходим ей, чтобы осмыслить прожитые годы и привести в порядок фотографии, письма, дневники.

Небольшая записочка лежала в старом сундучке-портфеле, с такими ходили учителя в 50-е годы, поверх нескольких пачек аккуратно разобранных по годам и пронумерованных писем и дневниковых тетрадок. В них уместилась биография двух людей: Лидии Александровны и Владислава Павловича Тхоржевских.

Мы постарались рассмотреть судьбы наших героев, прочитали и распечатали дневники Владислава Тхоржевского, проследили по карте географию мест его жительства, изучили материалы о власовской армии, о тех лагерях и городах, по которым скитался автор – герой повести.

 

Детство и юность Владислава Тхоржевского

Владислав Павлович Тхоржевский родился в Симбирске 13 августа 1916 года в семье польского горного техника Павла Людвиговича Тхоржевского и русской учительницы Александры Васильевны (урожденной Назаровой). До революции семья жила зажиточно. Об этом говорит послужной список Павла Людвиговича Тхоржевского и некоторые записи его сына («После смерти отца у семьи осталась бесценная библиотека, сваленная в угол сарая. Книги в позолоченных переплётах и без них, на многих языках мира»).

В 1925 г. Областное Кустанайское земельное управление назначает Павла Людвиговича Семиозёрным лесничим, «на каковой должности пробыл до 25 / III 1926 г.». В это время и происходит надлом в жизни Павла Людвиговича, начинается запойное пьянство.

«Потом уехали в Кустанай и кочевали, как киргизы, отличаясь тем, что мы жили культурно. Тут отец начал пьянство – пил месяцами – запоем, продавал вещи и часто валялся в грязи, а приходя домой, философствовал и говорил о своём древнем роде, рассказывал о своей жизни, гордился польским народом, а когда я противоречил, он из кроткого как заяц человека превращался в тигра» (Дневник В. П., 8 февраля 1934 г.).

В апреле 1928 года Павел Людвигович зачислен на службу в Златоустовское земельное управление на должность старшего производителя работ, а 4 мая того же года скоропостижно скончался во время очередного приступа своей «болезни».

Владислав тяжело переживает потерю отца: «Папа у нас умер в прошлом году скоропостиженно. Он был землемером. Наружность его такая: он был полный и красивый, волосы были курчавы. Я ученик 5 группы. Я очень похож на папу, тоже блондин, такой же сильный» (Дневник В. П., 20 августа 1929 г.). «Мне шёл двенадцатый год. Я плакал и думал, что это самое великое горе и что оно не изгладится до конца моей жизни, но возраст взял своё. И я скоро позабыл об нём» (Дневник В. П., 8 февраля 1934 г).

Александра Васильевна с двумя детьми возвращается в Самару. На работу устраивается учителем в сельскую школу станционного поселка Кротовки под Самарой. Для Владислава 1929–1930 гг. – учеба с 5-го по 7-й класс Школы крестьянской молодёжи.

С этого времени и начинается настоящая биография Владислава Тхоржевского. В 13 лет он начинает вести регулярно дневник. В нем отражаются поиски себя, своего предназначения в жизни.

«31 августа. Мне очень хочется учиться.

3 сентября. Сегодня пришёл в школу. В классе теснота. На нашей парте сидят трое.

4 сентября. Ребята все из Кротовки. Меня не хотят пускать за парту, я им не уступил, чуть было не дошло до драки, но на меня накинулись все ребята.

5 сентября. Такие ребята и теснота отбивают охоту учиться. Ребята постоянно придираются, видя, что я с ними не слажу. Я когда-нибудь сяду на поезд и удеру или брошусь с моста в речку.

10 сентября. Я не выдержал придирки и вызвал самого большого драться» (Дневник В. П., 1929 г.).

Но было и настоящее геройство.

«23 мая в 12 часов вечера у нас в деревне вспыхнул пожар… Я быстро достиг деревни. Пылало два дома. Огонь начал переходить по плетням к гумнам. Я и несколько рабочих начали откидывать плетни в сторону. Когда это дело было сделано, я бросился отстаивать дома. Я и несколько рабочих действовали палками и баграми, разворачивая крыши сараев. Я оттаскивал бревно или потом двери ломал или тащил багор. Отстаивать было трудно. Машины были в неисправности. Ведра никто не давал говоря: „Ну, ещё вы их разобьете“. Я работал долго. Когда пожар кончился, оказалось полдеревни сожженной. Я распорол себе ногу, когда горящий потолок полетел на меня, и сжёг себе пальцы на ногах. Теперь я из ребят герой» (Дневник В. П., 1929 г.).

В 14 лет Владислав приходит к выводу: «Скоро я совсем выявил свой талант. Я несколько заблуждался: я был не писатель, а поэт. Я написал уже несколько стихотворений».

1931 год. «В школе у нас стала система работы бригадная. Меня выбрали председателем штаба бригад, то есть я организую самоуправление школой. Закрыт клуб, в нём помещаются лишенцы, которых отправляют на Соловки. К клубу не подпускают на три шага, их полон клуб. Едут они с ребятами. Лай, гам, теснота кругом, суета, сундуки и спёртый воздух» (Дневник В. П., 13 марта 1931 г.).

«Лишенцы» на языке 1931 года – это раскулаченные крестьяне. В стране полным ходом идет коллективизация.

В 1931 году Владислав окончил краткосрочный курс горного ФЗУ в селе Ширяево Самарской области и, как отличник, был командирован для продолжения дальнейшего обучения в техникум.

Владислав живет отдельно от семьи в студенческом городке, в бывшем тюремном изоляторе, в котором размещалось их общежитие.

В его дневниках этого периода главными темами становятся отношения с девочками, поиск истинной любви и серьезные «мысли о дружеском товариществе»: «товарищество поможет мне улыбкой поднять силу воли, упорства и я буду работать, работать и работать, упадничеству не будет места. Я жду ответа жизни!» (Дневник В. П., 2 февраля 1933 г.).

Владислав серьезно готовится вступить в комсомол, читает брошюру А. Косарева, первого секретаря ЦК ВЛКСМ в 1929–1938 гг., «Задачи комсомола» и вдохновляется до такой степени, что не знает, «куда деть энергию, как ее передать в массы. Мне хотелось отдать все силы на великие цели, и поэтому ни одна глупая мысль не мелькнула в голове. Не поэтому ли я работал, не считая время и затрат, на общественной работе?» (Дневник В. П., 12 мая 1933 г.).

Огромное впечатление производит на Владислава участие в митинге по случаю приезда в Самару председателя СНК СССР и Совета Труда и Обороны Вячеслава Михайловича Молотова.

«Я пошел слушать его речь, но никого не пускали, кругом стояла охрана, шли только по пропускам, я же сумел через двор дома Красной Армии пройти и встал под самую трибуну. Через полчаса вышел Молотов, его встретила буря аплодисментов. <…> Нет, это была не толпа, а армия, только без оружия, которая приветствовала своего главнокомандующего. Несмотря на то, что почти никто не знал о приезде Молотова, площадь и улицы были полны народу. А он стоял освещенный предвечерним светом и говорил. Каждый чувствовал вождя, руководителя, полководца, показывающего путь к победе…

Я тоже уходил новый с новыми мыслями и идеями. Любовь – это глупость, она не нужна. Нет, надо бороться за новую жизнь. За высокую технику, надо биться и биться» (Дневник В. П., 15 мая 1933 г.).

В марте 1935 года, после окончания техникума, Владислав Тхоржевский находится в Казахстане на переподготовке в 123 артиллерийском полку сталинских лагерей. Владислав уже в комсоставе, командир взвода, кубики в петлице. Необычное впечатление производит запись от 11 августа 1935 г.: «Сейчас 7 час вечера. Только что пришёл в палатку с прощального вечера. Я спал часа в 4, пришёл боец и доложил, что нас ждут. Пришли. Как приятно увидеть: сидят 90 с лишним человек людей, которые пришли из колхозов, с золотых приисков, с заводов Усть-Каменогорска и др. мест Сибири, из Алма–Аты… Все эти люди с любовью глядят, как мы, начальник команды Верлок, я, старшина Байтурин, садимся за стол, накрытый красной материей. Всем им я старался передать свои знания, а главное, любовь к нашей родине и величайшему построению социализма. Я забывал подготовку в ВУЗ, и всё свободное время учил их любить и защищать дело партии и всей страны. Я глядел, как люди, не видевшие ничего, кроме своей тайги, познавали вино знания. На политзанятиях я говорил, почему у нас в колхозах отставали, почему падёж был лошадей и т. п. Главное, внушал, что колхоз – это путь к счастливой жизни, лишь только один, и учил любить и защищать его от классовых врагов. Зная колхозы, говорил самое близкое, дорогое и насущное. Видел, как на глазах слушателей блестят слезинки умиления от великой правды нашего строительства. Я и сам с трудом борол волнение и кашель. Сказали бы „иди, умри за советскую власть“, я бы кинулся, а за мною все с великой любовью в сердцах без жалоб и сожаления. Вот когда я узнал, что значит социалистическое братство людей. Лишь в Красной Армии с этими полуграмотными людьми, которые теперь стали сознательными строителями социализма. Я понял, что значит любить великую идею Маркса–Энгельса–Ленина–Сталина, что дала миру Октябрьская революция и генеральная линия партии. Вот они, мои воспитанники и в то же время переделыватели моего сознания.

После доклада Верлока, они, путаясь в словах, с невыразимой любовью говорили, как они, полуграмотные, поняли о великой своей родине, как они прозрели и благодарили нас за любовь к ним и хорошее отношение. Вот, Сидоренко, путаясь в словах, благодарит меня за то, что я внимательно и чутко относился к слабым и помогал им, а я сидел и думал: «Да разве в этой великой семье можно не любить и не помогать». Всего выступало 15 человек. «Ну что говорить, слова и сердца слиты в одно» – отвечали все. И если бы кто посмотрел, то он бы сказал: «Вот с этой-то Любови и начинается Непобедимая Великая Красная Армии»» (Дневник В. П., 11 августа 1935 г.). Конечно, это ещё юношеский патриотизм и пламенная любовь к Красной Армии. Но вера в могущество социалистического строя, в его превосходство над капитализмом, энтузиазм в делах и оптимизм в жизни были характерны для многих людей в СССР. Страна превратилась в огромную стройку.

Вот с этими идеями и желанием трудиться для построения нового общества Владислав Тхоржевский получает разрешение не отрабатывать 3 года после техникума на заводе, а поступить в ВУЗ.

 

«Сумей жить, когда жизнь становится невыносимой, и сделай её полезной»

Эти строки из повести Николая Островского «Как закалялась сталь» не раз встречаются в дневнике студента Владислава Тхоржевского.

Первые годы студенчества Владислава Тхоржевского были полны лишений и невзгод.

В Куйбышеве поступить в институт не удалось, не сдал экзамен по математике. По результатам диплома об окончании техникума зачислен в Уральский индустриальный институт на химико-технологический факультет (УИИ).

Главная цель и мечта Владислава Тхоржевского – стать советским инженером.

В этом стремлении его активно поддерживает мать, Александра Васильевна. Из ее писем мы узнаём, как ей тяжело дается разлука с сыном, видим постоянное беспокойство за него и проблемы с обеспечением студента всем необходимым.

«11/ IX – 35 г. Я перевела тебе телеграфом 30 руб. Напиши, когда получишь, – так же сколько будешь получать стипендии – высылать я буду каждый месяц – только зря не трать – питайся лучше и учись. Помни о математике и время зря не убивай».

1–2 курсы. Жизнь впроголодь. Мама старается изо всех сил. Работает на износ, шлет и деньги и посылки с вещами. Приобретение ботинок становится целой эпопеей, их нигде нет, у спекулянтов на рынке – 200 рублей, это при зарплате в 400 рублей.

Дополнительно заработать Александра Васильевна в этот период не может, постоянно недомогает из-за малярии, довольно распространенной болезни в те годы. Она надеется на сына и пишет ему: «Вот будешь советским ученым инженером, чего я конечно в недалёком будущем дождусь, а может быть и известным, тогда можно отдохнуть и мне со всех сторон – во-первых, здоровый, умный сын, а потом будешь видеть, что плоды твоего труда не напрасно пропали».

Для Владислава студенческие годы – это мучительные поиски внутренней опоры, идеи, идеала. Он не умеет правильно распределить деньги, часто приходится голодать, в душе отчаяние, паника перед сдачей очередного экзамена.

«Что значить всё это – паника перед жизнью, трудностями. Голодная жизнь эти три дня всё это и неудачи с учёбой сеют панику. Разве это должно задерживать человеческий путь. Нет! А раз это так то и сердце немного успокоилось» (Дневник В. П., 17 ноября 1936 г.).

Внутренняя борьба с самим собой постоянно подкрепляется идеологическими сентенциями о великих задачах и о внутренних врагах. Огромное значение имели массовые мероприятия: собрания, митинги.

«1 декабря 1936 г. Сегодня день Сергея Мироновича. В актовом зале (химфак) после занятия состоялось траурное заседание. Доклад делал какой-то из города, нудно читая свои записи, а затем кое-что добавил своё. В прениях 1-ым выступил бывший зиновьевец. „Я забрызган грязью троцкистско-зиновьевского отрепья“. Он каялся, что голосовал за оставление Зиновьева в Политбюро и т. д. В конце заявил: „Вся цель моей жизни будет направлена, чтобы искупить свою вину и быть снова в великой партии Ленина–Сталина, в авангарде рабочего класса“. Доверия не было к его словам. Потом выступал директор института Шрейбер. Он был директором Индустриального института в Ленинграде и знал Кирова. Он был там и в день его убийства. Он говорил как-то нежно, „Мироныч“. Говорил он долго, все жадно ловили слова, никто не глядел друг на друга, на глазах были слёзы. Он тоже не глядел на нас, на глазах его были слёзы, как и у президиума собрания. А там за спиной в чёрной рамке со свешивающимся на него траурным флагом ласково улыбался Киров» (Дневник В. П., 1 декабря 1936 г.).

Справка. Георгий Яковлевич Шрейбер (1896–1945) – в марте 1937 года был репрессирован. Умер в заключении.

Неожиданно для Владислава 26 декабря 1936 г., не выдержав напряжения, после очередной простуды, умирает мама.

Владиславу – 20 лет, сестре Люсе – 10. Владислав хлопочет о пенсии для сестренки и, оставив ее на попечение родной тёти, маминой сестры, уезжает учиться в Свердловск. Люся часто пишет маленькие письма, скучает, зовет брата. Вот одно из них: «1 октября 1937 г. Здравствуй Владик!

Как живёшь напиши я хочу приехать меня жди весной не известно может и зимой.

Дядю Колю расстреляли а дядю Петю забрали. Наверное и его расстреляют. Владик я твои письма буду рвать, а то тётя Маруся будет читать. Я учусь хорошо».

Справка. «Назаров Николай Васильевич уволен с должности начальника паровозной службы Ленинской ж. д. Арестован 29 апреля 1937 г. Приговорен: ВКВС СССР 16 ноября 1937 г., обв[инен во] вредительстве и участии в троцкистской террористической организации. Расстрелян 16 ноября 1937 г.» (См. Москва, расстрельные списки – Донской крематорий. URL: http://lists.memo.ru/d24/f80.htm). Это еще одна потеря близкого человека, старого большевика, которым гордились в семье и который мог бы поддержать осиротевших племянников.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

На третьем курсе начинается дружба и любовь Владислава с Лидией Тхоржевской. Лидия родилась 5 апреля 1917 года в Екатеринбурге в семье служащего. Семья жила в самом центре города, на набережной городского пруда. Лидия закончила среднюю школу № 2 имени Тургенева города Свердловска (так с 1924 г. назывался Екатеринбург), играла на фортепиано, имела фотоаппарат и любила фотографировать.

О том, как развивалась их дружба, мы узнали из дневниковой записи Лидии Александровны, написанной, видимо, сразу после ухода Владислава Павловича на фронт.

Начинаются записи осенью 1936 г., это второй курс института. Лидия – веселая, миловидная, энергичная девушка – всегда была в центре внимания однокурсников. Студент с бледным лицом и большим лбом на втором курсе взялся выполнить какую-то пустяковую просьбу и запомнился ей. На третьем курсе Владислав настойчиво обращал на себя внимание, был вежлив, помогал в учёбе. «Так за книгами и химическими приборами началась наша дружба». «Дружба помогла ему и мне в освоении предметов: я заставляла его работать, а он благодаря своим богатым способностям и сообразительности учил меня думать, а не зубрить» (Записи Лидии Тхоржевской 1936–1941 гг.).

Лето 1938 года. Лидия отдыхает в Анапе с родителями, Владислав – в Куйбышеве у родни. Расставшись, они писали друг другу письма, делились впечатлениями и даже вместе принимали решения. Ведущую роль в их отношениях заняла Лидия. Она наставляет Владика, требует от него внутренней дисциплины, отказа от вредных привычек; он рассказывает ей обо всех своих делах.

После 4-го курса турпоездка по Южному Уралу. Поднимались на Таганай, любовались природой в Ильменском заповеднике. Остановились в деревне на озере Тургаяк, где и жили дней десять, наблюдали деревенскую жизнь. «Невесёлая она. В деревне всё больше женщины и дети, живут плохо, хозяйство разрушено, нищета и опустелость всюду. Рваные ребятишки и озлобленные бабы встречали нас не особенно приветливо. Домишки плохие, большинство рушится и никому до них дела нет. Запомнился особенно праздник – Петров день. С вечера вся деревня начала пить, а с утра в праздник – ни одного почти трезвого, даже ребят напоили. Зрелище отвратительное: всюду орут песни, кто весёлые, кто печальные, около домов пьяные растрёпанные женщины дико хохочут, некоторые дерутся. Страшные опухшие лица смотрят одичало, и сердцу больно от этого разгула, бедности и бескультурья. Даже деревенская жизнь, воспетая Некрасовым, кажется много пригляднее современной» (Записи Лидии Тхоржевской 1936–1941 гг.).

Для Лидии и Владислава это была счастливая пора завершения учебы, выездов на практику на заводы в Кыштым (на Урале) и в Дзержинск (на Волге). По их переписке можно узнать о некоторых реалиях быта страны в те годы – огромные очереди за билетами на поезда, нехватка многих бытовых предметов: достать туфли, выстоять за «мануфактурой» (то есть за тканями), удача – купить пальто. «Получила от тебя две открытки, но, к сожалению, приехать не сможем, так как маме в очереди около пассажа сильно ушибло глаз, и она ничего не может делать, всё хозяйство на нас с папой» (Письмо Л. А., 17 июля 1939 г.).

«Хорошо, что купил ботинки, спасибо за перчатки, если попадет пальто, то непременно купи, у нас в городе ничего нет. В поход по очередям я еще не была. Около пассажа с утра до вечера за мануфактурой светопреставление» (Письмо Л. А., 18 июля 1939 г.).

Но в целом, это было благополучное время, когда множество людей отдыхали в домах отдыха, лечились в санаториях, ездили на море в Крым и на Кавказ. Много времени уделяли чтению хорошей литературы: Шекспир, Островский, Бальзак, Джек Лондон. Ходили в кино. Все эти темы часто затрагиваются в переписке Владислава с мамой, Люсей и Лидией. Оба они были романтиками, но Владислав обладал еще смелым и подчас безрассудным характером.

«Приезжай, увидишь нашу трубу. Вчера я на нее лазил. Понимаешь, высота ее девяносто метров, а шахта подъемника в ней сто метров. Смелости лезть хватило, а вот ноги и руки онемели. Залез я по скобам метров на 60 и чувствую: не берут ноги, так как лезешь, а они в напряжении. Глянул вниз, а люди как букашки, в ногах усталость и главное дождь шел и скобы мокрые – лезу дальше. Когда залез наверх, в ногах и руках как гири, смотришь вниз и видишь как на ладони два города: Ревда и Первоуральск.

Между прочим, раньше такие трубы строили и считали, что выше 60 м трубы строить не будут. Не знаю, залезу ли я на полную высоту трубу, то есть на 150 м. Тогда я был на самой высокой трубе в СССР» (Письмо В. П., 18 августа 1939 г.).

В октябре 1940 г. они окончили институт и, получив дипломы инженера-химика, устроились на свердловские заводы. Владислав Павлович – начальник участка по производству карбида кальция на заводе чистых солей и химреактивов.

«Третьего ноября 1940 года я вышла замуж за Владю, вышла по любви и столько же по рассудку. Бурных страстей никогда не испытывала за все свои двадцать пять лет, не увлекалась им до потери сознания, как это бывает со многими, но искренно люблю его всегда. Он был первым, кого я поцеловала, пусть же он будет и последним.

22 июня 1941 г. Началась война, 28 уехал на фронт Владя, и пропал без вести. Встретимся ли мы вновь? Одному Богу угодно» (Записи Лидии Тхоржевской 1936–1941 гг).

Так закончились записи Лидии Александровны. Но 15 июля 1943 года сделана приписка: «Но я жду его и дождусь!»

Война и плен

Уже по пути на фронт немецкая авиация внезапно обстреляла воинский эшелон. Владислава Тхоржевского.

«Первый самолёт известил о себе свистом пуль. Я отошёл от вагона, лёг на бугорочек на спину, лицом к самолётам, и выстрелил во второй самолёт. Мне показалось, что пилот третьего прижался лицом к стеклу кабины. Прицелился и выстрелил ниже этого лица. Пули свистели и падали вокруг меня, а я упорно стрелял в кабину чуть ниже головы пилота. В третий залёт, как мне показалось, они стреляли не по эшелону, а по мне, засыпая градом пуль. Когда появился третий самолёт, винтовка не выстрелила – патроны кончились».

Это была первая встреча и первый бой с врагом, а далее, после того как немцы прорвали линию обороны и заняли железную дорогу между Полоцком и Витебском, отступление вместе с частью.

Некоторое время артполк находился под Полоцком.

Для нас важно в его характере то, как он противостоял превратностям судьбы и невзгодам. Самое тяжкое испытание – это плен. В плен боялись попасть, последнюю пулю оставляли для себя. Сталин выдвинул лозунг: «У нас пленных нет, есть предатели». Тем не менее, в 1941 году в плен захвачены 3,9 млн советских солдат и офицеров. По оценкам Генштаба РККА, безвозвратные потери армии за первые шесть месяцев составляли 5 млн человек (это около 9/10 всей предвоенной численности Красной Армии).

Справка. 153 стрелковая дивизия с 11 июля по 5 августа 1941 года находилась в окружении. К августу от её первоначального состава (6000 человек) осталось около 1000 солдат и командиров (офицеров). С 20 июля по 5 августа 1941 года документов дивизии и вышестоящих штабов в Архиве МО СССР не обнаружено.

Их окружили в местечке Труды. Ночью Владислав сумел убежать и примкнул к небольшой группе солдат, «вооруженных и одетых, но голодных». Несколько коротких боев и снова колонна военнопленных. «В Полоцк я вошел уже в двухтысячной колонне пленных. Город был разрушен и сожжен. На площади у штаба на длинной деревянной мачте развевался на ветру огромный красный флаг с черной свастикой в белом круге. У меня сжалось сердце. „Красный флаг революции! Как же так? Неужели немецкая национал-социалистическая партия тоже строит социализм?“ То, что я знал о национал-социализме, приобрело смысл. Но какой! Теперь мне только стало ясно, какая грозная опасность нависла над нами».

Всё, что увидел в этот первый месяц воентехник Тхоржевский на фронте, поразило его настолько, что он начал пересматривать то, во что раньше свято верил. «Очень медленно, понемногу, я стал понимать, кто у нас в стране „враг народа номер один“. Сколько людей расстреляли. Вспомнил комбрига Чудина, своего дядю, командира красного бронепоезда, расстрелянных по решению Троек». Я потерял веру в Сталина, но продолжал верить в неизбежность победы нашей системы».

Начались тяжелые испытания в плену. В Полоцке военнопленных загнали в церковную ограду, расположенную в центре города. «Семь дней без пищи пролежал я здесь на голой земле. На мне не было шинели, нижнего белья, поэтому и теплыми ночами ослабевшее тело напоминало о себе мелкой дрожью. В церкви можно согреться, но я туда не ходил, брезговал. Там пахло мочой и калом, ведь для двухтысячной толпы другой уборной не существовало. Мне она была не нужна, поскольку ничего кроме небольшого количества воды за эти дни в моём желудке не было!»

Потом начался пеший переход длиною более 500 км и продолжительностью более двух месяцев через Белоруссию, Польшу до города Сувалки.

Кормили так: «Каждому совали стограммовый ломтик хлеба, на него клали кусочек мармелада и маргарина. Проходя мимо бочек, пленные получали по кружке подслащённого сахарином „чая“. Когда до меня дошла очередь, я снял с головы пилотку и получил в неё свою порцию. Другие для этого подставляли подолы гимнастёрок или ботинки». Местные жители сочувствовали пленным и пытались как-нибудь их подкормить. Иногда ради развлечения оккупанты разрешали женщинам кидать хлеб за ограду. «Начиналась невесёлая потеха. Пленные бросались на кусок хлеба, вырывали его друг у друга и разрывали на мелкие крошки. В большинстве случаев хлеб никому не доставался, а был размят и растоптан в пыли».

Однажды кусок упал недалеко от Владислава. Пленные ринулись, сминая друг друга. «В считанные секунды на земле образовалась шевелящаяся куча, в которую охранники разрядили несколько автоматных очередей, и убитые застыли как памятник растоптанному в пыли хлебу».

Единственной и необходимой собственностью стал найденный в кустах ящик из-под патронов, служивший вместо посуды, с которым Владислав не расставался никогда, даже во сне. Однажды, после получения похлебки, которой угостили пленных местные жители, они были загнаны на базарную площадь. Утомленные длинным переходом люди падали прямо на землю! Владислав упал в неглубокую лужу. Утром не смог встать.

«Мне стало жутко, когда я увидел по бокам куртки тонкие пластинки льда, искрящегося в лучах восходящего солнца всеми цветами радуги. „Значит, ночью ударил мороз, и я вмёрз в лёд“. Опираясь на цинковый ящик, с трудом втащил себя на стол, выждал, пока болтающиеся ноги примут вертикальное положение, встал на них». Толпа пленных пришла в движение, его оторвали от стола и зажали среди тел. Потом еще такой же страшный переход, сон на мерзлой земле и уговоры самого себя, что утром надо встать, собрать свою волю воедино, встать, даже если придется поднимать себя за волосы.

Наконец показались Сувалки – лагерь для советских военнопленных. Пребывание в этом лагере стало одним из самых тяжких испытаний, которые выпали на долю Владислава Тхоржевского в годы войны.

«Партия за партией пленные раздевались донага перед входом в лагерь. Охранники прощупывали каждую нитку одежды. Дошла очередь и до меня. Моё имущество: сапоги, брюки, гимнастёрка, брезентовая куртка, ремень и кусок оцинкованного ящика из-под патронов просмотрены. Ремень отброшен в сторону. Попытка вернуть его закончилась ударом по лицу и пинком под зад.

Открылись ворота, и колонна военнопленных вошла в лагерь, разделенный внутри колючей проволокой на ряд блоков. Справа у входа арестблок, где пытали, мучили и расстреливали пленных, рядом с ним штабблок. Слева кронблок для больных, заполненный рядами деревянных бараков. У ворот этого блока лежала длинная поленница из голых трупов.

Колонна выползла на площадь и повернула вправо к блоку с номером восемь. Это был карантинблок, где пленных выдерживали определенное время, а затем разбивали по сортам: на христиан, мусульман, на русских и нерусских. Нацисты с самого начала плена пытались разделить людей на части и натравить их друг на друга.

На огромной территории блока номер восемь, видимо, не случайно не осталось ни единой травинки. Конопатое от полузасыпанных ям, песчаное поле блока казалось загадочным и враждебным».

Пленные сидели на песке, ежась от холода. Словно по команде, они начали рыть ямы. Только в них можно было спастись от холодного ветра.

Выбрав подходящий момент, Владислав обратился к немцу, хорошо знавшему русский язык и отбиравшему пленных, имевших какую-нибудь специальность в отдельную команду: «Я ничего не хочу просить, просто мне не хочется умирать в этих ямах. В обмен на свою жизнь я передам Германии крупное изобретение. Я знаю способ прямого восстановления магния из руды. Германии это сейчас очень важно».

«Никакого способа прямого восстановления магния из руды не существовало, и ничего, кроме описанного в учебниках, я не знаю. Это был лишь хитрый тактический маневр вырваться из блока номер восемь, вероятно, попасть в Германию». Немец обещал помочь.

Вскоре Владислава перевели в блок № 3, где жили военнопленные, используемые на различных работах в палатках и землянках. Поместили сначала в палатку, которая показалась «уголком рая».

«Люди лежали вплотную друг к другу. Стояла отвратительная вонь, сильно пахло мочой. Видимо, ночью выйти из палатки было практически невозможно, и люди мочились под себя. Зато было очень тепло. Я прилег на землю и почувствовал себя на грани блаженства. Наконец-то надо мной появилась крыша, защищающая от дождя и ветра». Немного освоившись, Владислав старался помогать тем, кому грозила голодная смерть. Но люди умирали очень часто.

Справка. Сува́лки (польск. Suwałki) – лагерь, располагавшийся в городе Сувалки в июне и июле 1941 года в качестве Oflag 68, а с осени 1942 Шталаг I/F Sudauen площадью около 50 га. Осенью 1941 года в лагере было от 10 до 20 тысяч заключенных, с 1941 по 1944 годы – от 60 до 100 тысяч.

Владислав в Сувалках перенес заболевание тифом, умирал и выжил в основном из-за собственной силы воли и желания жить. Весной 1942 года Владислава Тхорожевкого перевели в Берлин, в филиал лагеря для военнопленных Шталаг ЗД. Лагерь этот находился в пятиэтажном доме, среди домов занятых гражданскими. «На окнах не было решеток, а всю внешнюю охрану осуществлял солдат, медленно прогуливающийся по набережной вдоль зеленых кустарников».

Удивительно, что ехал он на поезде, в пассажирском вагоне среди обычных пассажиров. Его сопровождал добродушный ефрейтор. Военнопленный Тхоржевский со своим конвоиром спокойно прогулялись по городу. Берлин в ту пору еще не бомбили. «Столица Третьего Рейха поражала своим великолепием и богатством. Товарами завалены магазины и лавки возле домов. Кругом полно красиво одетых немцев и иностранцев. Улицы города не подметали, а мыли, как полы в доме». Они подошли к обычному пятиэтажному дому. После ванной Владислава провели на пятый этаж, где жили советские военнопленные. «Три этажа занимали французы, англичане, сербы и даже один индус. На первом этаже размещались охрана, кухня, ванная, склады. Это был обычный жилой дом сросшихся друг с другом других пятиэтажных домов на набережной Шпрее, в центре Берлина, напротив Бёрзе-вокзала. Здесь находился филиал берлинского лагеря для военнопленных».

 

 

 

 

 

 

 

 

Летом 1944 года Владислава и его товарища по команде 806 Евгения Летникова направили в лагерь Бирау у бывшей польской границы. Работать их направили на завод фирмы «И. Г. Фарбениндустри». Здесь же они получили право на свободное передвижение, «свободный билет». Вместо работы они ездили в ближайший город. В течение двух недель они истратили все деньги и продали всю одежду и часть постельного белья. Владислав вместе с другом прогулял выданные на проезд деньги и искал выход из своего сомнительно благополучного положения. Ему хотелось связаться с русскими партизанами, он пытался найти выход из сложившейся ситуации. Были и мысли о самоубийстве.

Но помог случай. Он встретил Леонида Подгорнова, с которым дружил в команде 806. Леонид сообщил, что ему нужна помощь: «Я чувствую себя окруженным со всех сторон, а мне во что бы то ни стало надо передать через линию фронта очень важный пакет нашим разведчикам». Владислав воодушевился, но так как польского языка он не знал, идти напрямую было нельзя. Подгорнов предложил: «Что ж, можешь поступать в двадцать девятую дивизию СС, или, как ее раньше называли, бригаду Каминского. Она на днях пойдет на фронт, тогда ты перенесешь через линию фронта пакет. Только устроиться надо на командную должность, чтоб свободно перемещаться». Это и подвигло Владислава действовать, и он решился вступить в русско-немецкую армию. В середине октября 1944 года Владислав обратился к полковнику Белаю из бригады Каминского с просьбой о вступлении в 29-ю дивизию СС. Летников отказался вступать с ним и на этом их пути разошлись. Бригаду Каминского к тому времени распустили, а остатки включили в создаваемую под командованием генерала Власова Русскую освободительную армию (РОА).

Справка. 1-я дивизия Русской освободительной армии (РОА) была сформирована 23 ноября 1944 года, чуть позже были созданы другие соединения, а в начале 1945 года в состав РОА были включены иные коллаборационисткие формирования. 28 января 1945 года РОА получила статус вооруженных сил союзной державы, сохраняющей нейтралитет по отношению к США и Великобритании. Общая численность достигала 20 000 человек.

Владислав получил звание унтерштурфюрер дер вафен СС и устроился заместителем начальника боепитания дивизии. Весной 1945 года в составе Первой дивизии РОА он был направлен на Восточный фронт, проходивший в то время по территории Германии и Чехословакии. Однако события развернулись так, что отказавшись подчиняться немецкому командованию, дивизия решила уйти на Запад к англо-американским союзникам СССР. По просьбе чешского Комитета восставшей Праги она повернула на восток, сделала 50-километровый бросок и вступила в бой с немецкими частями, засевшими в городе и пробивавшимися в зону американской оккупации. В предместье Праги, Радотине, состоялся второй в жизни Владислава Тхоржевского бой. «Бои в чешской столице задержали немецкие войска, и советские танковые части, прорвавшись к Праге, окружили и взяли в плен 860 тысяч генералов, офицеров и солдат, не позволив им уйти на Запад». Война закончилась, Германия капитулировала.

9 мая дивизия рванулась на Запад, нагонять упущенное время, к территории, занятой американцами. Но уйти удалось немногим. Советские войска преградили им путь. Описание этих тревожных событий мы так же нашли в публикации Вячеслава Артемьева «Первая дивизия РОА». Это имя не раз упоминается на страницах повествования Владислава Тхоржевского. В июне 1944 года В. П. Артемьев вступил в Русское освободительное движение и в ноябре, с началом формирования Первой дивизии РОА, был назначен генералом Власовым командиром Второго полка.
Первая дивизия Русской освободительной армии прекратила свое существование в двенадцать часов дня 12 мая. «Последняя команда – „Разойтись!“ – всколыхнула неподвижно стоявших в строю людей… И людьми овладел страх… Группами они расходились в противоположные стороны – кто на Запад, кто на Восток. Расходясь на советскую и американскую стороны, люди не проявляли по отношению друг к другу ни малейшей враждебности, не бросали друг другу упреков. Невозможно сказать, сколько при этом ушло на советскую сторону и сколько ушло на Запад… Истомившиеся в борьбе, павшие духом – шли на Восток, навстречу неминуемой жестокой расправе и хотя, сознавая это, в глубине души все же таили надежду на спасение» (Из мемуаров Вячеслава Артемьева).

В этих условиях командование 25-го танкового корпуса назначает Владислава Тхоржевского начальником штаба первой власовской дивизии на период перехода до советской границы.

«Дни и ночи пути на Родину были для меня самым тяжелым испытанием в жизни. Они оказались даже страшнее дней этапа от Полоцка до Сувалок.

Во всех населённых пунктах появились военные из различных советских подразделений, которые начали у нас самовольную реквизицию имущества. В течение первых трёх дней исчезли все верховые лошади и почти все автомашины. В последующие дни у нас отобрали три четверти повозок. Вместе с повозками исчезли и продукты. Необходимо было сохранить дисциплину, не дать разбежаться бывшим власовцам по лесам, предупредить мародёрство, убийства и грабежи гражданского населения. Почти в каждом населённом пункте повторялась одна и та же картина. Советские военнослужащие выходили к дороге и удивлялись, что «немецкие» военнопленные идут одни без конвоя. Потом они всё-таки узнавали, что колонна за колонной проходят настоящие живые власовцы. Дикая злоба охватывала бойцов и командиров. В ход шли приклады, палки, камни и даже огнестрельное оружие. Случались и крупные столкновения с кровавым исходом. В одном из бывших немецких лагерей писали всей дивизией письмо Сталину. Осенью из лагеря в польском городе Лобанд началась наша отправка на восток в железнодорожных вагонах теплушках. Было темно и холодно. «Неужели все муки лагеря придётся перенести второй раз – голод, холод, издевательства?! Хватит ли для этого сил?» – размышлял я, и решил: хватит! Была бы в жизни цель. Раз уж я связал свою жизнь с этой несчастной дивизией. Всё-таки не дал людям разбежаться по лесам…»

Так закончилась для Владислава Тхоржевского Великая Отечественная война. Перед Родиной он был виноват тем, что надел вражескую форму. Он понимал это и был готов искупить свою вину. Возвращение частей первой власовской дивизии РОА на Родину было первым шагом на этом пути.

 

Война и разлука

Молитва моя и любовь охраняют тебя всегда, везде

Когда Владислав Павлович ушел на фронт и «пропал без вести», Лидия Александровна работала, порывалась даже уйти на фронт вслед за мужем – помешала беременность: вынашивала, а потом растила сына: ждала и верила, верила и ждала… Многим пришлось тогда вот так же верить и ждать – немногие дождались. Она – дождалась.

Дневник Лидии Александровны – это документ, в котором отражены ее мысли и чувства в самые трудные годы разлуки. Он представляет собой две тетради, исписанные убористым почерком. За 1941 год с июня по декабрь – 66 записей, за 1942 – 63, за 1943 – 10 записей, за 1944–1945 годы записей почти нет, черновики писем к другу, в основном делового характера.

Этот дневник – исповедь, наблюдение жизни, это страстное осуждение всех, кто допустил это страшное бедствие – войну. В этих дневниках поражает раскрепощенность духа, смелость суждений. Кажется почти невероятным, что кто-то мог решиться в то жестокое время доверить бумаге такие суждения и такие оценки…

«23 июня 1941 г. Я никогда не забуду то утро – ясное, светлое. В пять часов стук в дверь – принесли повестку Владе. У меня замерло сердце, и страх за друга сковал меня. Потом потянулись часы невыносимой муки.

В течение недели их не отправляли, но с восьми утра и до одиннадцати ночи держали в казарме. Я ждала его каждый вечер, слезы давили мне сердце.

8 сентября 1941 г. Владя пропал без вести при бомбежке эшелона.

5 октября 1941 г. Владислав не нашелся. Что могло случиться с ним? Жив ли он? Дни пошли еще тяжелее и мучительнее, надежды так мало, безотрадно на сердце и в будущее смотреть страшно. Владик, неужели твой сын не увидит тебя, и ты не обнимешь его? Пресвятая Богородица, защити и помилуй Владислава, верни его моему крошке».

Чтобы быть хоть чем-то полезной, она идёт работать в госпиталь, где проводит все свои вечера.

«2 ноября 1941 г. Мне удалось устроиться в госпитале. Милый мой, здесь я ухаживаю за ранеными, и все думаю о тебе. Есть тяжело больные, лежат по месяцу и больше; все они такие беспомощные и жалкие; сколько терпения и воли надо, чтобы хоть немножко облегчить их страдания».

В дневнике Лидии Александровны часто звучат гневные слова в адрес тех, кто развязал эту войну. Она обвиняет любое правительство и всех правителей.

«26 ноября 1941 г. Люди обезумели совсем, воюют за свободу, за счастье – какая нелепость, ведь каждый день кровавой бойни – это бесконечные страдания и горе. Мне непонятно, как кучка сумасшедших бессердечных людей может толкать в объятия смерти и ужасов войны миллионы людей. Пишут об ужасных издевательствах немцев над русскими – ужели можно так осатанеть и уничтожить всю доброту человеческую в сердце? Владя, я не предвижу исхода из этой пытки и в то же время жалко хватаюсь за жизнь, надеясь на Бога, что он пошлет нам встречу на земле».

Кроме разлуки, неизвестности, тяжёлых вестей с фронта, добавляются тяготы голода и холода в огромном городе.

«9 декабря 1941 г. Шестой месяц война, и столько же дней я плачу и жду понапрасну. Конца не предвидится. Руки опускаются, делать ничего не хочется; иногда, кажется, что всё в мире кончено, и жизнь невыносима.

Бедная мама, как она перемерзает, с утра и до вечера бегает по городу, чтобы хоть что-нибудь достать поесть, а как же ей быть, когда у меня родится сынишка, совсем она тогда замается. Иногда мы вместе плачем о тебе, Владик. Какая она хорошая, без нее мне совсем не жить. Папа тоже сильно всё переживает и ворчит помаленьку на окружающую жизнь. Так проходят эти печальные дни.

21 декабря. Что ждет в будущем? В сердце нет ни надежд, ни желаний. Дни проходят тяжелым кошмаром. Что-то будет с моим ребенком? Ужели он умрет с голоду? С продуктами так плохо, начались перебои с черным хлебом, конца войне не предвидится, массовое убийство продолжается. Господи! Ужели всё кончено?

19 января 1942 г. Тяжелое горе давит мне сердце. Что сделали с нашей страной, где ее богатства, где русские люди!? Двадцать пять лет нужды и лишений – и в результате такое предательство».

Лидия Александровна не считает, что война – это стихийное бедствие и все должны покорно терпеть нужду и голод. Не зря в народе есть пословица «Кому война, а кому и мать родна». Войну развязали правители, а расплачивается народ.

«21 января 1942 г. Великий гений Ленин, что сделали с твоим учением, как извратили, исказили всё, чему ты учил. Вместо счастья народ получил невиданное рабство, и только кучка людей и НКВД живут. Страна обеднела, народ измучен, запуган. Всюду ложь, несправедливость и насилие. Двадцать лет советской власти не улучшили жизненный уровень масс, а превратили их в жалкие придатки государственной машины, лишенные всяких прав, мыслей и свобод. То, что ты хотел дать русскому народу, великий вождь, не сбылось, и многие шлют тебе проклятья, ибо наше правительство все свои проделки прикрывает твоим именем. Тяжелые дни.

25 января 1942 г. Я не верю, чтобы люди могли все хорошо жить, любое правительство живет только для себя. Придя к власти, люди забывают, что они люди. Во имя счастья будущих поколений заставляют умирать, а на самом деле с каждым годом всё труднее и хуже жить. Какое безумие убить столько народа, и разве правительства от этого страдают? Они так же спят и до отвала едят. Политика всякого правительства – это ложь, наглая до цинизма. Совершенно прав Бакунин, что всякая власть – насилие.

26 января 1942 г. Владя, как хочется мне с тобой поговорить, высказать все, что накипело в душе, хочется выплакать горе. Обидно за Россию, за людей. Родина моя, никогда ты не была свободной и счастливой, всякая дрянь правила тобой, а теперь наособицу. Вздохнешь ли ты, Русь, когда-нибудь, или твой удел – вечное рабство и нищенское существование?»

Да, за такие строки несдобровать было бы Лидии Александровне, попади её дневник в чужие руки!

«12 февраля 1942 г. Иногда люди бывают хорошие. Сегодня я зашла к Шуре Н. на работу, там сидели все наши с завода Воеводина и, как один, дружелюбно и сердечно меня приняли. Мне было очень приятно их сочувствие моему положению и та забота, с какой они говорили со мной о моем здоровье и будущем ребенке. Насколько всё это искренне, не знаю, а только сейчас, как никогда, слова утешения и ласки мне необходимы, они возвращают мне желание жить.

16 февраля 1942 г. Мне хочется есть, Владик. Дай Бог тебе не испытать голода, ведь я надеюсь, что ты еще жив. Родной мой, когда же кончится эта война и все страдания? Мама ушла с утра по очередям, сидеть дома одной невыносимо. Обедать сегодня совершенно нечего. В Ленинграде люди мрут тысячами в день, нам пока хоть хлеб дают, но все говорят о сокращении пайка. Что будет! Страшно подумать. Настроение убийственное».

Многие люди болели дистрофией, цингой. Фаина Шарунова, прославленная работница горновой доменной печи, вспоминала: «Я никогда не забуду, как во время работы в цеху упал мужчина-доменщик. Врачи поставили диагноз – дистрофия». В Верхней Салде директор издал приказ о заготовке хвои и дикого щавеля и употреблении в рабочей столовой хвойного отвара для предотвращения заболеваний цингой. В тяжелой обстановке люди не обозлились, не огрубели, а наоборот, старались согреть друг друга вниманием.

«2 марта 1942 года. В ночь с 1 на 2 родился сын Виталий!

12 апреля 1942 г. Воскресенье. Три месяца я не была в госпитале. Бывает обстановка, которая сильно сближает людей. Дни, проведенные мною с тяжелобольными, оставили в них большое чувство благодарности. Я и не ожидала, что смогу быть настолько полезной людям. С ними мне было хорошо, я помню вечера – зимние, холодные, дома нет огня, на сердце так тоскливо, – и вот я шла в госпиталь, меня ждали, я была нужной: делала перевязки, массажи, поправляла подушки, давала пить, писала письма, читала книги, а иногда мы разговаривали об их семьях, близких, друзьях. О тебе, Владик, я много говорила, и каждый из них выражал искреннее сочувствие. Горе мое забывалось, я делала всё, чтобы было легче им; малейшие капризы исполняла без ропота, а некоторые из них даже плакали. Я люблю их, как сестра, и они полюбили меня так же.

17 мая 1942 г. Любимый мой, до каких же пор будет война, ужели еще мало крови пролили палачи-изверги, ведущие это убийство? Печаль и слезы в каждом доме, в каждой семье. Последние люди уходят на фронт. Вчера я видела, как отправляли партию, так напомнило дни твоего отъезда, слезы едва сдержала. Лица мрачные, худые, нет в них жизни, мужества, тупое подчинение чужой воле застыло на них; мало кто смеется, головы опущены, невеселые мысли, видимо, засели в них. Тяжело было смотреть на этих несчастных. Несколько женщин провожали своих близких; молоденькая девушка идет под руку с безусым юношей, она что-то говорит, а он, не слушая, шагает. О чем он задумался? Другая молодая женщина несет котомку, с какой любовью несет она вещи; быть может, это последняя её услуга мужу. Шагов на десять от партии отстали двое – высокий черный мальчик, хорошо одетый, с грустным лицом; он, как большинство, задумчиво смотрит под ноги, а рядом, вытирая время от времени платочком слезы, идет его мать. Безраздельное горе на лице ее. Господи, не дай мне провожать сына на фронт!

В стране голод, болезни, но все молчат. Крепко запугали народ, никто не посмеет пикнуть, каждый дорожит своей каторжной жизнью, а подумаешь: для чего? Владик, мы всё время голодные, паёк так мал, что нам его остается на несколько дней; об одном боюсь, чтобы мои родители не обессилели окончательно. Живу надеждой, что Витька будет жить лучше, и ты вернешься к нам.

15 июня 1942 г. Начала работать в одиннадцатой палате – пятнадцать человек очень тяжело больных.

Добрые мои больные, как хороши и трогательны их заботы обо мне. Вчера купили мороженое моему Витьке, и так они сочувствуют мне и моему положению. Есть же хорошее в людях и благородное. Они выслушивают с терпением про Витьку всю мою болтовню, они говорят про тебя, Владик, и обещают, что ты вернешься. «Сестра Лида» – так зовут меня они, и я горжусь этим, мне легко с ними, и горе не так давит меня».

В архиве семьи Тхоржевских хранятся три записочки из госпиталя от раненых бойцов. «Здравствуй Лида Алекс. Поздравляю Вас с прибавлением семейства. Быть здоровым, выздоравливайте скорей и приходите нас проведать. У нас маленькое изменение. Нас перевели всех, где был клуб на 3-ем этаже. Ходят Колобовников и в том числе и я. Ещё Лида Ваше обещание мы получили – зеркальце. 30/I – 42г. Зуев». «Здравствуйте Лида! Мы Ваш подарок получили, за что очень благодарим. От нас тоже возьмите маленький подарочек и желаем Вам счастья и здоровья. Привет от всех. Киселёв, Куйчук, Колобовников. 3/II – 42 года».

«29 июня 1942 г. Ровно год, как мы расстались… Уехать бы в деревню. Настроение у народа пассивное, многие убиты горем, почти у каждого родные на фронте, – конца войны не видно. В стране голод и слезы, на фронте отступление. Год войны – год ужасных страданий».

Это небольшая часть дневниковых записей Лидии Александровны Тхоржевской. Они иногда прерываются на несколько месяцев. Осенью 1942 года она уезжает в Талицу, где работает начальником участка по производству автола. Семья поселяется на лесном кордоне, где силами Надежды Павловны и Александра Ивановича создают своё хозяйство с коровой, козами, птицей и огородом. Лидия работает в рабочем посёлке на Смолокурке. Верхом на коне она объезжает участок и приезжает к сыну и родителям.

Жизнь постепенно устраивается, тревоги за сына уходят, но не перестает она переживать за мужа и так же страстно пишет ему в письмах о своей любви, о том, что ждёт его и уверена в их скорой встрече. В дневнике много описаний природы и народной жизни.

Нам кажется, что Лидия Александровна была незаурядной личностью: ей был свойствен высокий дар любить и хранить верность и видеть окружающий мир без идеологических шор. «Осень, холодная, печальная, летит желтый лист и, как золото, падает на черную дорогу, а вместе с ним – маленькие снежинки; ветер пробирается за ворот, злой, колючий. Владислав мой, и тебе холодно, где ты? Что с тобой? Мрачная поганая жизнь, и на сердце пусто, холодно, уныло. Нечем дышать, еще никогда Россия не знала подобной жизни. Деревни разорены, народ искалечен, скот худой и мало. Все что-то делают, и от этого только хуже. Раздетые и голодные дети, сколько ещё можно терпеть и надеяться, где же исход людским страданиям? Во имя могущества государства, во имя партии гибнет Россия, русский народ. Сколько лагерей, тюрем построено вновь, а если подсчитать все жертвы в них – за это судили Германию, но себя мы не судим» (Дневник Л. А., 10 октября 1946 г.).

Дневник – это свидетельство обыкновенного человека, песчинки в вихре событий XX века о времени и о себе. По нему можно судить, какая доля выпала на женские плечи в годы Великой Отечественной войны, какие трудности переживал тыл и множество людей, которые трудились и творили Победу.

Пусть будет долгим ожидание, но не напрасным

Поезд с власовцами прибыл в Соликамск осенью 1945 года. Им объявили, что они не заключённые, а временно задержанные. «Будете работать на лесоповале как вольнонаёмные. Когда вас отпустят из лагеря, не знаем – приказа нет, но будет».

Многие власовцы, действительно, были отправлены в Соликамск на лесоповал. Согласно справке Института истории СССР, 36 746 бойцов власовской армии отбыли там наказание и по амнистии от 17 сентября 1955 г. разъехались по домам.

Владислав Павлович Тхоржевский был отдан под суд 18 февраля 1946 г. Во время следствия находился в лагере для заключенных в Соликамске. В мае 1946 г. до приговора он написал Лидии Александровне два письма. Первое письмо на старый городской адрес – соседи переслали в Талицу. Насколько был неуверен Владислав, что он еще нужен Лидии, говорит не только очень осторожный тон письма, но и то, что он адресует его Лидии Александровне Серебренниковой.

«Добрый день, Лида!

Ты не сможешь себе представить, как трудно писать это письмо тебе. Отгремела война, а жизнь оказалась помятой и исковерканной. Я вышел из войны живым и здоровым, но за свои грехи перед Родиной пришлось отвечать. Без сомнения, я сумею оправдаться перед ней и лет через пять снова буду полноправным гражданином, но ведь сейчас я арестант. Лучше было бы вернуться в Свердловск без руки или ноги, чем писать сейчас это письмо, но, как видишь, судьба (если таковая существует) решила по-другому. Поэтому только остается сослаться на пословицу «От тюрьмы да от сумы не зарекайся!» Духом не падаю, так как уверен, что я сумею стать человеком, и что в жизни еще не всё потеряно. Сейчас не буду писать, как всё это было, слишком это длинно, да и вспоминать не хочется – если захочешь переписываться, то когда-либо в другом письме. У меня к тебе просьба – написать, как ты живешь и что в твоей жизни изменилось?

Лидушка, ответь сразу, так как никаких других просьб не имею…

Для меня только одно ясно – придется много поработать, чтобы оправдаться перед советской властью. Это я должен сделать и сделаю. А трудности этого периода не имеют существенного значения, так как я еще молод, а кроме этого имею специальность и если не через месяц, то, возможно, через год сумею устроиться на работу по своей специальности. Написал бы больше, но я просто не могу представить твоей теперешней жизни, а поэтому писать трудно. Желаю тебе всего хорошего, как и жить всегда. Привет близким и родным, а можешь и не передавать. Я на это не буду в претензии. Всего хорошего, дорогая жена! С приветом, Владислав» (Письмо В. П., 16 мая 1946 г.).

Ответ Лидии Александровны, первое письмо:

«Дорогой мой Владик! Твои письма получила. Тебе покажется странным, но они не были для меня неожиданностью. Все эти годы войны и разлуки ты был с нами, и я верила в твое возвращение. Многое пережито и передумано, но первое чувство к тебе при всех обстоятельствах оставалось прежним. Самым главным событием в моей жизни за это время [стало] рождение сына 1 марта 1942 года. Ему принадлежит вся моя жизнь, прошлая, настоящая и будущая. Если ты найдешь в этом радость и цель своей жизни, то мы будем счастливы вместе… и если ты не нашел себе другой семьи и не имеешь других привязанностей, то приезжай при первой возможности освобождения. Все свои ошибки перед Родиной ты загладишь, я знаю тебя, твое упорство в работе и честный характер» (Письмо Л. А., 24 апреля 1946 г.).

Второе письмо Лидии Александровны:

«Дорогой любимый Владик! Твое третье письмо получила, но страшно жаль, что ты не получил мои. Всё сердце выболело за тебя, мой друг, но я верю, что мы встретимся рано или поздно, и тогда счастье будет в наших руках. Главное, ты жив. Надеюсь, что люди не так жестоки и уж не так велика твоя вина, что ты попал в плен. В твою невиновность я верю, и буду верить всегда, даже и тогда, когда кто-либо вздумает бросать в тебя грязью. Знаю, как ты упорно хотел и работал на благо родины. Самое большое счастье у меня твой сын, он-то хранит меня от всех искушений, не давал падать духом в тяжелые минуты. Я хочу, чтоб ты полюбил его больше меня и всего на свете. Я хочу, чтобы ты завоевал себе жизнь для него и вернулся к нему.

Владик, пиши, можно ли мне приехать к тебе повидаться, можно, нет выслать посылку, что послать? …Витя играет в поезд и всё везет папочку домой.

Пусть будет долгое ожидание, но не напрасное».

26 июля В. П. Тхоржевский был приговорен по статье 58-б к высшей мере наказания, замененной 20-ю годами каторжных работ и 5-ю годами поражения в правах с конфискацией имущества. Такой приговор был для него полной неожиданностью, так как следователь вел во время допросов задушевные беседы и давал понять, что наказание не будет тяжелым. Он зачитывал после допроса текст, а В. П. Тхоржевский подписывал, уже не читая.

После вынесения приговора для Владислава начались новые скитания, но уже по советским лагерям.

С апреля 1947 по октябрь 1948 года – отбывал меру наказания в исправительно-трудовом лагере (ИТЛ) п/я 226 г. Ухта в качестве инженера-проектировщика и ст. инженера-электротехника.

С 8 августа 1948 по январь 1949 гг. – лагерь Вой-Вож, проектирование электроустановок в лагере нефтяников.

С января 1949 по февраль 1956 гг. – в г. Воркуте на шахтах № 6,4,5 в качестве старшего электро-слесаря, заведующим электровозным гаражом.

Лидия Александровна тоже надеялась на более мягкий приговор и, узнав его, пришла в отчаяние.

Первый лагерь для заключенных, который В. П. Тхоржевский увидел на родной земле, располагался в Соликамске и походил на гитлеровские лагеря, как похожи друг на друга близнецы.

«Три ряда колючей проволоки, вышки одной и той же конструкции, расположенные на одних и тех же расстояниях, типовые проходная и ворота.

Даже лозунги схожие: «Труд в СССР – дело чести, доблести и геройства», а у гитлеровцев более лаконично: «Радость через труд» или «Работа освобождает».

Однотипно и управление узниками. В Сувалках имелся арестблок с начальником Иудой и гестаповцем Генрихом, а в ИТЛ – барак усиленного режима во главе с «начальником» из заключенных и лейтенантом внутренних войск. В Сувалках управлял Штерман (Родионов), в ИТЛ – нарядчик, тоже из заключенных. Там и тут были голодные угнетённые голодные люди, там и тут – паразиты, сытые и хорошо одетые.

Я сразу понял, что ИТЛ – школа разрушения нравственных устоев людей. В лагерь попадали трудолюбивые крестьянские парни и девушки, случайно или за нарушение каких-то дурацких правил и зверских законов, например, за сбор зимой на полях неубранных колосков пшеницы, а иногда и просто по злому навету. Над ними издевались, закоренелые уголовники «исправляли» их и выходили на свободу с презрением к любому труду, ворами и негодяями, а девушки – потаскухами. При выходе на свободу они получали задание от «воров в законе», из них вербовали хранителей украденных вещей и барыг».

Из тюрьмы в Перми В. П. Тхоржевский попал в Ухтинский ИТЛ. Тут ему повезло, отправили работать в проектную контору инженером-проектировщиком электроустановок. Владислав Павлович пишет о том, что он начал заниматься самообразованием, подал заявку на изобретение рудничного взрывобезопасного светильника и «получил авторское свидетельство за номером 77116 как равноправный советский гражданин».

Осенью 1948 года его направили в лагерь нефтяников Вой-Вож, где он занимался проектированием электроустановок в лагере нефтяников.

Все эти годы Лидия Александровна и Владислав Павлович ведут активную переписку. Он пишет ей очень подробные письма мелким почерком на 4-х листах. Лидия Александровна в 1948 году начала в Талице строить свой дом, очень устает и сетует в своих письмах. Владислав Павлович отвечает ей с большой любовью. Отвечая на ее сетования, что жизнь уходит, и она стареет…

«Милая моя, где бы я ни был, я вернусь к тебе как любящий муж и тебе не надо думать, стара ты или нет, буду я тебя любить или нет. Я отвечаю заранее – для меня ты никогда не будешь старой, и моя любовь принадлежит только тебе. Надо уметь ждать, любить, верить и сохранять нервы. Когда это будет, не знаю. Но думаю, что это будет не поздно. <…> Верных друзей мало и цены им нет. Тот, кто был другом, тот может ценить дружбу. Вот почему моё отношение к тебе не только как к жене. Я верю, что ты друг. Не будь этого, я бы забыл тебя, как забывают жен, вот почему я хочу говорить с тобой откровенно, так понимать тебя, как я понимаю себя» (Письмо В. П., 29 сент. 1948 г.).

Это было последнее письмо из лагеря Вой-Вож, до 1954 года писем не будет. В октябре 1948 года – отправка в Воркуту, после чего переписка надолго прекратится. К этому времени на шахте № 6 заканчивалось создание каторжного «Речлага». Фамилии заменили буквенными и цифровыми обозначениями, нашитыми на спину и на ногу. Каторжан сдавали и принимали по номерам.

«На всю жизнь мне запомнились первые дни каторги, которую организовали чиновники Берии в лютые морозы полярной ночи. Круглые сутки темно, мороз 40–45 градусов, над Воркутой иллюминация полярных сияний, на которые никто не смотрел. На шахте не было ни бытовок, ни помещений, где можно было бы спрятаться от холода. После окончания смены клеть поднимала на-гора остатки каторжан, мокрых, перепачканных угольной пылью. Они толпою подходили к воротам, и тишину полярной ночи разрывали вопли:

– Начальники, родимые, в ботинках вода застыла!

– Ведите в лагерь! Погибаем!

В небе красочно мелькали разноцветные ленты сияний, а мороз под пятьдесят градусов белил щеки беззащитных людей. У меня тоже застывала в ботинках вода и штаны превращались в камень. Я старался ступать осторожно, чтобы они не лопнули и не рассыпались на кусочки. Конвою из жарко натопленной проходной выходить неохота, но дикий вой толпы действует им на нервы, один из них выходит и дает команду на построение в колонну по пять человек в ряд. После построения посчитал, затем снова дал команду:

– Можете расходиться, не хватает двоих! – и ушел в проходную.

Каторжники бросились бежать к единственному зданию шахты, где сидело начальство, крича одно и то же:

– Замерзаем!

– Опять, как вчера, будут искать в шахте погибших, – одеревенелыми губами прошептал мой приятель. – Неужели ждать ещё целый час?!

Снова построили, ещё раз посчитали, выяснили, куда исчезли двое заключенных и какие это номера.

Но испуг на этот раз оказался напрасным, до ушей долетел обнадеживающий разговор:

– Товарищ капитан, поднимай каторжан и веди их в лагерь.

– Они нарушают правила, не подчиняются. Смотрите сами, человек десять не прижали лица к снегу. Я вот этих сначала пристрелю, а потом уж поведу остальных в лагерь.

– Я бы их сам расстрелял, но шахта план не выполняет. Людей нет, а эти, каторжные, в забоях еле-еле, как червяки, ползают, говорят, сил нет. Вот и приходиться идти на уступки этим выродкам, врагам народа!

– Встать! Марш!

Около ворот лагеря снова начинается тот же «спектакль», но с одним дополнительным актом – шмоном. На морозе каторжане раздевались до нижнего белья, некоторых заставляли снимать и ботинки, после чего поочерёдно шли на обыск. Затем снова по тому же гнусному сценарию:

– Номер А-776, выходи!.. Номер…

Наконец вместо занавеса открывались лагерные ворота, над которыми висел огромный транспарант: «Труд в СССР – дело чести, доблести и геройства». Каторжане бежали в столовую, на ходу оттирая на лицах белые пятна.

После еды нас закрывали в бараках. Все ложились, не снимая одежды. Я снимал только сапоги, чтобы с них вытекла вода, а на ноги «обувал» шапку».

В 1952 году Владислава Павловича назначили механиком внутришахтного транспорта. Быстро изучил особенности электровозов, вагонеток, путей и скиповых подъемников. «У меня сразу же появились рацпредложения, и мы с новым начальником начали менять шахтный транспорт».

1952 год. Лидия Александровна тяжело переживает своё одиночество: «Прочитала всё записанное. Много прошло дней, многое изменилось. Теперь живу в Свердловске, работаю в школе. Витя учится в 3-м классе. О Талице не вспоминаю, а вот Смолокурку вспоминаю иногда, её не забуду. Слава Богу, родители мои живы, с ними мне легче. На сердце как всегда печально. Вспоминаю часто Владислава. Что бы ни загадала, а судьба неумолимо предвещает мне с ними разлуку, даже письма не разрешили писать. Возьму старые письма и плачу, но слёзы не облегчают душу. Одна отрада в моей жизни – это Витя; мечтать о личном счастье нет времени, да и голова поседела» (Дневник Л. А, 1 января 1952 г.).

В 1954 году разрешили писать письма. Лидия и Владислав вырываются из вынужденного молчания. Они вновь ведут свой диалог о дружбе, о любви, о смысле жизни, о долге, о чести, о том, как будут жить после возвращения Владислава. Писем много, они очень большие, на 3–4 страницах убористым почерком. За 1954 год – 23 письма, 1955 – 76, 1956 за 2 месяца (январь–февраль) – 14 посланий: письма, открытки, телеграммы.

Из писем этого периода видно, как устала от одиночества, ожидания и забот Лидия Александровна и как устремлен к ней, к ее дому, к своей семье Владислав Павлович. Владислав Павлович был освобождён 17 февраля 1956 г. по амнистии со снятием судимости и поражения в правах.

«В феврале 1956 года я, получив временный паспорт, купил билет до Свердловска в жесткий купейный вагон и вошел в купе. Там уже сидели два офицера войск внутренней охраны.

Над сиденьями висели зеркала, и я впервые за последние десять лет увидел себя воочию. Зеркальное отображение беспощадно сказало мне правду, от которой я невольно даже отшатнулся в угол. Я увидел лицо, одежду человека второго сорта – вчерашнего раба. Забившись в угол, я боялся повернуться к офицерам. Мне казалось, что сейчас сюда ворвутся охранники, схватят меня за шиворот, выбросят из вагона и, избивая ногами, заорут: «Куда это ты поехал, падаль фашистская?! Как бы не так!» И хотя меня никогда не избивали ни в плену, ни на каторге, тревожное ожидание расправы прекратилось только с того момента, когда поезд набрал скорость и начали исчезать последние огоньки Воркуты.

Но тут меня окружили еще более мрачные мысли: «Куда я еду и зачем? Как встретят? Не останусь ли навсегда человеком второго сорта? Не вернуться ли обратно, пока не поздно».

Получилось всё не так, как я боялся. Везде и всюду меня встречали приветливо. Устроился работать конструктором в научно-исследовательский институт (УНИХИМ). В стране начиналась новая жизнь, дела шли на подъем. Нам поручили совершенно новое необычное задание – разработать приборы для сернокислотного цеха Бхилайского металлургического завода в Индии. Доверили это дело мне. Я организовал конструкторский отдел, провел исследовательские работы и издал первую свою книгу «Конструирование приборов для стран с тропическим климатом». Приборы, разработанные с моим участием, начали работать во многих странах мира.

Никто не лез мне в душу, не расспрашивал о прошлом, да и я о нем никогда не рассказывал. Окружающие меня, наверное, знали что-то обо мне, но оберегали меня от неосторожных намеков».

Владислав Павлович Тхоржевский стал автором 8 изобретений, причем первое свидетельство выдано 8 августа 1949 г., а последнее – 7 июля 1982 г., когда уже на пенсии он работал слесарем в котельной поселке Шарташ, входившего в состав Свердловска. Автор нескольких книг по приборостроению, участник и неоднократный бронзовый призёр ВДНХ, отличник химической промышленности СССР, ударник коммунистического труда, член народной дружины, ветеран труда. Реабилитирован 18 октября 1991 года.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

***

Познакомившись с письмами и дневниками Лидии Александровны и Владислава Павловича Тхоржевских, мы соприкоснулись с судьбами удивительных людей.

Лидия Александровна стала отличным педагогом, учителем химии. Много теплых воспоминаний оставили о ней выпускники школы и коллеги. Но, главное, они показали, как можно стойко, достойно переносить превратности судьбы, как противостоять давлению внешних обстоятельств и остаться верными самим себе. После смерти Владислава Павловича Лидия Александровна снова начала вести дневник и писать неотправленные письма. Мы начали наше повествование с записки Лидии Александровны и закончим ее же небольшой записью:

«5 ноября 1940 года зарегистрировали брак, а на другой день сходили в церковь на Ивановском, поставили свечи перед иконой Божьей Матери, Владик подарил мне серебряное колечко с аметистом. Выходя из церкви, дали обещание – будем жить до конца дней своих вместе, и похоронят нас в одной могиле, на которой вырастут два цветочка.

В 1956 году, после пятнадцати лет разлуки, открылась дверь, и он зашел с чемоданом в руках. Встретились, как будто не было разлуки, была радость, любовь, счастье.

37 лет совместной жизни. Владик ее прожил, как задумал еще в юности. А я благодарна Господу Богу за встречу и жизнь с необыкновенным человеком, жизнь нелегкую, но романтичную и прекрасную».

Владислав Павлович Тхоржевский умер 9 марта 1993 г. на 77-м году жизни.

Лидия Александровна умерла 30 мая 1994 г. Они похоронены в одной могиле на шарташском кладбище рядом со «своими старичками».

Похожие материалы

23 мая 2016
23 мая 2016
Эта работа посвящена судьбам представителей интеллигенции нашего города в 1920-х – начале 1930-х годов. Показать положение, в котором оказались эти люди, мы решили через историю профессоров Донского Политехнического Института. Власть пыталась сломить их, потому что ей казалось, что они самим фактом своего существования уже представляют для нее угрозу.
26 августа 2015
26 августа 2015
Первые депортации евреев были организованы нацистами ещё в 1939 г. Пять тысяч евреев из Чехословакии, Вены и Польши были принудительно выселены в лагерь в Ниско-на-Сане. Вскоре, однако, лагерь был закрыт, и евреев выгнали в советскую зону оккупированной Польши, где их задержал НКВД и приговорил к срокам в лагерях ГУЛАГа.
7 ноября 2014
7 ноября 2014
Я часто расспрашивала бабушку, как она жила, когда была маленькой, но разговор всё время переводился на другую тему. Со временем, когда я стала взрослеть, бабушка становилась более разговорчивой. Но некоторые моменты своей жизни она смогла рассказать только сейчас.