Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
29 марта 2016

Молчащее наследие

Интервью с редактором проекта «По ту сторону войны»
Фото: Семен Шешенин
Никита Ломакин Фото: Семен Шешенин
О том, как проект «Та сторона» даёт голос целому поколению пострадавших во время Второй Мировой, почему мы так мало знаем о них и что такое устная история, рассказывает создатель и руководитель проекта Никита Ломакин.

– Кто такие «осты»?

– Осты или остарбайтеры. Так называли людей, которые во время Второй Мировой выезжали с оккупированных территорий Советского Союза в Германию на работу. Это короткое определение. Если вдаваться в подробности, то осты – это законодательно определённый термин времён фашистской Германии, который обозначает особый тип «рабочей силы» с её правами и обязанностями. В немецком законе, который был издан в феврале 1942-го года, слова «остарбайтеры» ещё нет, есть термин «рабочая сила с бывших советских территорий». К этой «рабочей силе» относились иностранные рабочие родом из регионов, которые входили в состав СССР до 1939 года. Главными их особенностями была строгая изоляция от немецких граждан и заниженные расценки оплаты труда. Если остарбайтер работает на предприятии, то должны быть отдельные специальные бараки, окружённые колючей проволокой и остарбайтер не имеет права покидать территорию рабочего лагеря в нерабочее время. Предприятие должно было оплачивать медицинскую страховку своих работников, но в случае с остами она целиком вычиталась из и без того малой зарплаты. Наконец, осты находились в постоянной зоне риска – им легче, чем всем другим рабочим, было оказаться в штрафном лагере, а оттуда и попасть в концлагеря. Наконец, ущемлённое положение в Германии объяснялось их национальным происхождением. По официальной классификации они были «унтерменшами», недолюдьми.



– Возникает такое ощущение, будто ты избегаешь слова «рабы». Например, ты говоришь что они «выезжали», а не «вывозились».

– Там есть небольшой процент людей, которые выезжали добровольно. Это можно понять, потому что, во-первых, хорошо работала немецкая пропаганда, и люди действительно были уверены, что они едут за лучшим будущим. Во-вторых, оккупационные власти обещали преференции родственникам. Ну и представь себе ситуацию 1941-1942 года. Никто не понимал, выстоит или не выстоит Советский Союз. Кто-то решал, что имеет смысл начинать строить свою жизнь в Германии. Не стоит списывать со счетов и ненависть к большевикам, которая особенно на Украине была очень сильна. Эту ненависть немецкая пропаганда использовала очень хорошо. В первые месяцы оккупации это приводило к тому, что появлялись убеждённые сторонники нового порядка. Потом-то выяснилось, что, конечно, оно всё не так просто и немцы ничем не лучше, а во многих отношениях хуже, чем советская власть, но в первые месяцы среди остов было относительно много добровольцев. Мы до сих не можем сказать, сколько именно, но они были. С весны же 1942 года немцы начинают вывозить людей насильно и по плану.
Что касается слова «рабы», мне кажется, оно очень окрашивает тему, лишает её историчности и добавляет дидактичности. А я не люблю, когда история становится дидактикой.

– О каких числах идёт речь? Сколько людей вывозили?

– Около пяти-шести миллионов. Это целое поколение людей, родившихся начиная с 1921 года, то есть бывшие на момент начала войны совершеннолетними. Это люди, которые только что закончили школу, часто неграмотные, люди ещё не сформировавшиеся. И они уезжают на несколько лет в Германию, чаще всего не зная языка. Иногда на месте они чему-то обучаются, но как правило их используют как чернорабочих. Тот период жизни, который мы привыкли рассматривать как период формирования, когда появляются наши основные профессиональные навыки и основные жизненные ориентиры, для остов прошёл в совершенно экстремальной обстановке.

– Но это справедливо для всего военного поколения.

– Да, но проблема в том, что, когда они вернулись, им не удавалось встроиться обратно в общество. Когда ты возвращаешься ветераном, то ты герой, даже если покалечен, у тебя есть возможности для жизни и престиж. Если ты возвращаешься из Германии, в качестве бывшего остарбайтера (или военнопленного, разница небольшая) ты не то что не герой, ты предатель своей Родины. Если бы это была только государственная политика – это было бы полбеды, но совершенно откровенно не принимали бывших остовцев и обычные граждане, особенно их односельчане. Выражение «немецкая подстилка» по отношению к девушкам, вернувшимся из Германии, встречается не в одном интервью. Нужно понимать, что это люди, которых выдернули из нормального детства или начинающейся юности, провели через какие-то порой адские условия, а порой через какую-то просто совершенно другую не свою жизнь, а потом они возвращаются на Родину и оказываются там чужими. Это люди, которые с 16-17 лет и на всю жизнь – чужие.
Здесь, кстати, довольно интересно, что для немецкой культуры памяти и работы с темой остарбайтеров принципиальный момент в том, что они использовали людей для своей промышленности, держа их на нищенских зарплатах и фактически на положении пленников. Но если говорить о настоящей трагедии, то она происходит уже в России после возвращения и это проблема репатриантов в целом.

– Почему мы так мало он них знаем?

– Во-первых, они сами скрывали этот факт своей биографии. Во-вторых, документы сохранялись единичные, потому что большая их часть оставалась в фильтрационных лагерях по возвращении в СССР. В-третьих, возможность публичного обсуждения этой темы, которое могло бы сделать её фактом культуры и легализовать тем самым эту группу жертв войны, была под вопросом. В Украине порядки были более «либеральными», чем в российских регионах или в Белоруссии. Однако в целом эта социальная группа явно не встраивалась в существующие порядки. В итоге мы в России практически не имеет никаких документальных источников. Много нормативных документов есть в Германии, но эти документы не отражают, как осты жили. Этим хороша именно устная история – мы узнаём те подробности жизни, которые не могли быть отражены в документах.

– Поразительно, что речь идёт о целом поколении, миллионах пострадавших, это масштабы, сопоставимые со сталинскими репрессиями и Холокостом. При этом советские сидельцы оставили за собой немало мемуаров и художественной литературы, про Холокост и говорить не приходится, а опыт остарбайтеров прошёл для мировой и российской культуры почти бесследно. С чем это связано?

– Подавляющее большинство остов происходило из деревни и в этой деревне они были первым поколением, получившим какое-то школьное образование. Культуры воспоминания, по крайней мере такой, в которой пишут мемуары, у них нет. Всё-таки ГУЛАГ прошла в том числе и интеллигенция, которая привыкла записывать события своей жизни. Осты в подавляющем большинстве такого литературного мышления просто не имели и это, на мой взгляд, главная причина. У нас сохранились единицы дневников, редкие записанные воспоминания. Как ни странно, нередкими оказываются чисто «фольклорные» памятники: песенники, письма-молитвы (аналоги современных писем счастья).
Вторая причина кроется в том, что память о ГУЛАГе стала формироваться во время Оттепели, когда об этом стало можно говорить. Остовское странное молчащее наследие войны выпало из поля зрения и в этот период. Первая «громкое» (по союзным меркам) художественное высказывание об остах – повесть «Нагрудный знак OST», вышла лишь в 1976 году. Она фактически определила основные правила разговора на тему остов: обязательно травматический опыт, опыт человека потерянного и опыт человека, занятого на производстве. Повесть рассказывает про мальчика, который работает на заводе в Германии, и о нечеловеческих условиях его взросления. Из этой «литературной» памяти вовсе выпадали осты, работавшие во вполне себе сносных условиях в сельском хозяйстве, проблема возвращения и ресоциализации. Иными словами, опыт остов преподносится как такой отдельный болезненный эпизод, который мы прожили и забыли. «И слова богу». Историческая и общественно-политическая реальность гораздо сложнее.

Одно из интервью на сайте проекта

– Поэтому ты решил построить «Ту сторону» на устных свидетельствах?

– Да, для остов жанр устного рассказа – это более или менее привычный способ рефлексии и описания произошедшего. Вообще «Та сторона» в каком-то смысле началась с того, что в конце восьмидесятых стали собирать интервью с остами. Этим начала заниматься Ирина Щербакова, потом к ней присоединились и другие сотрудники архива «Мемориала», в частности, Алёна Козлова и Ирина Островская. В итоге в нашем архиве оказалось около трёхсот интервью длительностью от сорока минут до семи часов. Это главный источник, который мы хотели бы опубликовать. Но «Та сторона» – это не только об устной истории. В начале девяностых произошёл один казус. В прессе в результате недоразумения прошла информация о том, что Мемориал намерен содействовать выплате остам компенсации. Маленькая заметка в газете «Неделя» привела к тому, что в «Мемориал» в течение нескольких месяцев пришло около 400 тысяч писем от бывших остарбайтеров. Они вспоминали всё, что могли вспомнить, присылали свои документы, чтобы доказать своё право на компенсацию. То есть в каком-то смысле остарбайтеры проделали огромную часть работы по сбору данных за нас, предоставили нам потрясающий коллективный источник. За осень мы с группой волонтёров оцифровали большую часть так называемого «спецфонда», то есть тех писем, которые содержали какие-то вложения с оригиналами документов.

– А как же компенсации?

– Остарбайтеры их получили, просто позже, и Мемориал участвовал в этом уже скорее в качестве наблюдателя. Сначала была первая волна государственных выплат в середине девяностых, потом была вторая – в конце. Их выдавал уже фонд «Память, ответственность, будущее», учреждённый на паритетных началах немецким правительством и немецкими промышленными компаниями, которые использовали труд остов на своих фабриках. Письма, которые мы получили, помогли связать тех, кто выдавал компенсации с их адресатами, а также позволили нам создать самую большую базу данных по остарбайтерам в стране.

– А что уже загружено?

– Сейчас на «Той стороне» опубликовано тридцать интервью, в «системе» ждут своей очереди ещё около сорока, мы продолжаем работу. Надо понимать, что работа над интервью достаточно кропотливая. С одной стороны, все наши интервью снабжены единым тематическим, именным и географическим указателем. Разработка, систематизация указателей и разметка интервью занимает огромное количество времени. С другой стороны, нужно понимать, что устная история – это жанр с ограничениями. Часто человек едва-едва припоминает, где он был, что он делал, как назывался тот или иной населённый пункт, и даже если вспоминает, то порой ошибается. Иногда мы встречаемся с намеренными искажениями. Мы все эти ошибки должны учесть и отразить в комментарии, по сути восстановить картину и как бы отреставрировать устную историю до состояния истории, нам уже привычной. Не набора разных сюжетов и судеб, а создать своего рода базу данных памяти поколения.

– Как вообще сосуществуют субъективная и не всегда чёткая устная история и так называемая «история документа»?

– История документа не описывает, например, жизнь остарбайтеров в лагерях. В этом смысле устные воспоминания, конечно, восполняют лакуну. Например, какими были межнациональные взаимоотношения? Как была устроена медицина? Как назывались те или иные части лагерей? Как происходило возвращение и как людей принимали на родине. Все эти вещи невозможно было бы установить без устных воспоминаний, они – отличный исторический источник, и в классическом смысле слова тоже. Наконец, важной призмой является то, как эти все реалии «припоминаются» рассказчиком.

– Можно ли назвать «Ту сторону» мемориальным сайтом?

– Я не очень люблю мемориальные сайты (не путать с мемориальскими), потому что задача «вспомнить», «не забыть» уводит нас не только от исторического анализа. Качество обработки информации становится не первостепенной задачей, не важна строгая фактическая сторона, иная степень доверия источнику и так далее. На мой взгляд это подрывает авторитет многих мемориальных сайтов.



– Какое место отводится на «Той стороне» теме репатриации и вообще тому, что ждало остов дома?

– Если посмотреть на тематический указатель сайта, то видно, что почти все интервью так или иначе касаются репатриации, потому что лучше всего запоминается людям несправедливость, и она сквозит во множестве воспоминаний. Очень редки исключения, когда человек утверждает, что был доволен тем, как его встретила родина и что всё было хорошо. Часто даже не приходилось спрашивать, интервьюируемые обращались к этой теме сами. Хотя, как всегда с устной историей, мы должны делать оговорку – в 1990-х уже сложился образ «жертвы режима», многие респонденты вольно или невольно стараются ему соответствовать. Естественно, это зафиксировано на «Той стороне». Мы не можем и не хотим игнорировать эту тему, потому что она является частью опыта остарбайтеров и мы заинтересованы в том, чтобы этот опыт был встроен в общую память.

– Каково отношение к теме остарбайтеров в Германии, насколько она у них исследована?

– Безусловно, в Германии эта тема лучше проработана, чем в России. Там есть хорошая академическая традиция изучения системы принудительного труда. Существуют специальные центры, где ведётся изучение темы, существуют классические монографии, основанные на большом количестве архивных документов. Кроме того, именно немцы в какой-то момент организовали по всей Европе сбор интервью с людьми, которых увозили на работы в Германию (в этой программе участвовал и «Мемориал»). На сайте «Архива принудительного труда» (zwangsarbeit-archiv.de), на котором опубликованы результаты этой работы. Нужно понимать, что память о принудительнои труде в Германии стала «официальной», национальной. В России же память об этом (как и – в какой-то степени – память о репрессиях, память о депортациях в кавказских республиках) остаётся памятью семейной, она не перешла на уровень официальной памяти. 

– А чем «Та сторона» отличается от немецких образцов?

– Есть технические, содержательные и идеологические аспекты. Часто их трудно разделить. Во-первых, наша коллекция больше и обращена именно к проблемам советского и постсоветского прошлого. Отсюда внимание к тому, что происходило с остами после возвращения. Я бы сказал, что для нас это память репатриантов, а для них главный акцент всегда находился на факте принудительного труда. И она не ограничивается устными источниками. Во-вторых, мы сделали тематический указатель – это позволяет объединить все интервью не по формальным признакам, а по их содержанию. Представьте, что вы можете собрать сведения о внешкольных занятиях довоенного периода из трёхсот интервью. Ну и, наконец, мы, насколько я знаю, создали первую систему публикации источников с чрезвычайно широкими возможностями комментирования текстов с открытым для всех кодом. На этой же платформе мы предполагаем в будущем публикацию ряда других фондов Мемориала.

– Но всё же проект в какой-то степени задействует западное знание?

– Конечно. Во-первых, немцы создали все справочники, которыми мы сейчас пользуемся, чтобы как-то верифицировать информацию, которую мы получаем из интервью наших остов. Немцы собрали все те документы, по которым мы судим о том, как менялось легальное положение остарбайтеров со временем. И что немаловажно, часть наших интервью была взята в рамках немецких программ. Немецкое финансирование позволило нам тогда поехать на Украину, в южную Россию, собрать там десятки интервью, порой, в совершенно глухих местах, и вообще собрать свидетельства в тех местах, докуда мы вряд ли бы добрались сами, потому что, напоминаю, осты – это преимущественно люди деревенские, из деревни забранные немцами и в деревню же вернувшиеся. Наконец, сам сайт был создан при участии фонда «Память, ответственность, будущее».

– Как взаимодействовать с проектом человеку со стороны, не историку? Скажем, у кого-то бабушка или дедушка рассказывали, как их увозили в Германию, а больше он ничего и не знает, но хочет узнать. Что ему ожидать от сайта? Как часто он обновляется?

– Наш сценарий пользования сайтом, который мы придумали ещё на стадии планирования, подразумевает, что человек, незнакомый с темой, сначала изучает блог проекта, который называется у нас «Журналом». Мы стараемся довольно регулярно там что-то публиковать и примерно раз в неделю там появляются новые фотографии из жизни остов в лагерях, новые материалы архивов и т. д. И это можно читать как своего рода журнал, или просто смотреть картинки у нас в галереях.
Если же человека заинтересовала какая-то конкретная тема, то он сможет с ней ознакомиться через наш тематический указатель. И, конечно, можно смотреть сами интервью отдельно, потому что вряд ли что может сравниться с наполненном эмоциями рассказом, за динамикой которого ужасно интересно следить. Некоторые вещи человек вспоминает сам, а некоторые только после наводящих вопросов. Иногда осты пытаются отвечать какими-то шаблонными фразами, но после двух-трёх вопросов эти шаблоны рассыпаются в прах, и за ними проступает какой-то совершенно другой мир, совершенно иная история, о которой мы ничего не знаем.

– То есть приходится бороться не только тем, что тема долго замалчивалась, но и с тем, что на неё было всё-таки сказано?
­
– Да, конечно. Есть некоторая традиция разговора об оккупации, например, – всё плохо, немцы морят голодом, комендантский час, школы закрыты, все ждут Красную армию. Существует традиция рассказа о пребывании в Германии – серые стерильные лагеря, унылый пейзаж, звери-смотрители. Это не значит, что это неправда, но эти топосы повторяются одними и теми же словами в огромном количестве интервью. Всё, конечно, зависит от человека. Есть люди, которые впервые рассказали о чём-то интервьюеру, в этом смысле нам так важны ранние интервью конца 1980-х. А есть люди, которые часто рассказывали о своём опыте, и у них уже сложились какие-то свои приёмы и сюжеты. И это отдельный интерес – наблюдать за развитием повествования.



– В какой момент, как ты думаешь, можно считать цель проекта достигнутой?

– На чисто техническом уровне хотелось бы опубликовать все собранные интервью в рабочем виде, с тематическими указателем, с именами. Конечно, мы ждём какого-то общественного отклика. Не могу не сказать про тех волонтёров, которые сейчас работают над интервью и помогали разбирать архив – увлечённость общей идеей – великое дело. Но хотелось бы добиться, чтобы остарбайтеры и репатрианты стали действительно темой, а не каким-то маргинальным дискурсом. Чтобы люди при упоминании слова остарбайтеры не переспрашивали: «Что? Гастарбайтеры?».

 

Похожие материалы

23 декабря 2016
23 декабря 2016
Дневник экспедиции к депортированным молдаванам Иркутской области, который по просьбе "УИ" вела исследовательница Виорика Олару-Чемыртан.
9 сентября 2016
9 сентября 2016
«Уроки истории» начинают год дважды – 1-го января и 1-го сентября (педагоги и учащиеся нас поймут), и потому итоги своей работы мы тоже подводим два раза в год. Десять лучших материалов с января по сентябрь по версии редакции – всё, что мы особенно любим в своей работе, и чем гордимся.
29 июля 2015
29 июля 2015
Чем на самом деле занимается советский человек, когда он работает? Об этом рассказывает главный библиотекарь «Мемориала» Борис Беленкин.
19 ноября 2014
19 ноября 2014
26 – 30 ноября 2014 г. в Москве в ЦДХ будет проходить 16 Международная ярмарка интеллектуальной литературы non/fictio№, посвященная памяти социолога, переводчика Бориса Дубина (1946-2014). На стенде J-42 Международный Мемориал представит итоги своей издательской программы. Кроме того, в рамках мемориальской программы – круглый стол «Диалог с Другим. Памяти Бориса Дубина» (Совместно с издательством «Новое литературное обозрение»), презентация лучших книг Мемориала 2014 г., экскурсии по выставке «Папины письма».

Последние материалы