Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
9 июня 2015

Эдварда Кузьмина: «Мама вроде интроверт, никуда не ходила, но когда нужно было кому-то помочь, о какие стены она билась!..»

Эдварда Кузьмина. Фото:Е. Калашникова
Эдварда Кузьмина. Фото:Е. Калашникова Эдварда Кузьмина. Фото:Е. Калашникова
 

– Готовясь к встрече с нами, вы разбирали архив мамы и сделали несколько открытий. Так, вы узнали, что Нора Галь редактировала перевод «Короля Лира» Бориса Пастернака.

– Да, я нашла письмо Бориса Леонидовича. Он был один из её любимых поэтов, она относилась к нему с безумным уважением.

– Возможно, были и другие открытия?

– Даже вот эти большие коробки писем. При маминой жизни я их, конечно, не читала. В одной коробке письма от полуграмотной медсестры из Куртамыша. Даже не знаю, на что она откликнулась – на «Слово живое» или что-то ещё. Я преклоняюсь перед мамой: она была безумно занята, работала по 14-16 часов в сутки за машинкой, она кому-то писала, что даже на переиздание «Слова», то есть, по-моему, своей главной книги, с трудом отрывалась от самой любимой работы – перевода, при этом она годами успевала читать эти письма, написанные совершенно немыслимым почерком. Я осилила только полтора письма – пожалела глаза. На этой коробке мама написала: «Много мути, но и человеческий документ. Тоже зеркало времени. Важна хронология». Эти полтора письма я читала со слезами на глазах – это такая нищая нищета, что там эта медсестра получала? Мама посылала деньги и ей, и мечтавшему о велосипеде мальчику, о чём она узнала из письма в «Комсомольской правде», и Игорю Воскресенскому, подшефному парализованному переводчику и другим. Медсестра благодарит маму за деньги, она купила на рынке пять стаканов ягод по двадцать копеек, а один передаривает кому-то ещё. А вот к ней пришла жена начальника, который умер, и она из тряпочек сплела ей коврик, и отдала обувь, которая ей маловата, и платье… Сама нищая, а ещё кому-то помогает! Другая коробка – письма от актрисы, бывшей ленинградки, которая оказалась в Иркутске, наверное, благодаря товарищу Сталину. С этой актрисой поначалу была интеллектуальная переписка – обе следили за печатными новинками, а потом та пишет: «Я чувствую, что у меня получается уже не письмо, а история болезни плюс сводка погоды». Раечка Облонская, близкая мамина подруга, хотя была на 12 лет её моложе, безумно болела и не вылезала из больниц – то в Бурденко, то в онкоцентре, то есть маме этого всего хватало выше крыши. А в одном из писем Игорю Воскресенскому она просит прощения, что иногда задерживается с ответом, потому что в этот год она из жуткой коммуналки переезжала сюда, на Красноармейскую, пока без лифта, без телефона, и тут то пожар, то залило.

– Возможно, ещё что-то интересное вы нашли в семейном архиве?

– Ещё одно открытие – это трёхслойное письмо, о котором мама мне тоже никогда не говорила. Не знаю, кто его прислал одной из маминых близких подруг – либо Фридочке, либо Раечке, потому что только они называли её Норушка, а мама его переписала. Вот оно: «У твоей Н-шки необыкновенно лицо – святое. Когда на неё смотришь, душа утешается, успокаивается и крепнет. Какое удивительное лицо! – и строгое, и всепрощающее. Кажется, что от одного только созерцания этого лица постигаешь науку жизни». И мама дальше пишет: «Проживи я ещё сорок лет – и то не додумалась бы, что обо мне кто-то может сказать такое! Да ещё, насколько знаю, умный человек». То есть, мама-то знала, кто это написал. «Да ещё в трудный для себя час! Всепрощение! А я-то всю жизнь до глубины души убеждена, что как поглядит на меня сторонний человек, так и сразу подумает: ох, и злая же! Так-то. Надо эту оценку моим друзьям занести в записные книжки для справок на всякий случай». Письмо датировано 28 августа 1953 года. Мне безумно интересно, кто это написал, но, увы, некого спросить.

Ещё одно открытие, правда, сделанное чуть раньше – это дневник, который мама начала вести почти сразу после моего рождения. Такой дневник о ней вела и её мама, а потом и я, когда у меня родился МитяДмитрий Кузьмин (р. 1968) – литературный критик, поэт, издатель, внук Норы Галь.. В мамином дневнике я боялась делать пометки, поэтому когда-то составила что-то вроде оглавления про важные сюжеты – папанинцы, Байрон и так далее. И оказалось, что у нас обеих в дневниках переклички с эпохой. Она начинает свой дневник с папанинцев, а я – с космонавтов.

– Вы не читали мамин дневник, когда стали вести свой?

– Когда я писала Митин дневник, маминого дневника я не знала. Не помню точно, когда я его открыла, наверное, тогда, когда мы с Митей уже после маминой смерти стали разбирать архивы, писать предисловия к её книгам. С 1992 года я работаю для памяти мамы.

– Имя Норы Галь связано с переводной литературой. Какие свои переводы она любила больше всего?

– После «экзюперианы» самое любимое – её «брэдбериана». Любимого было очень много, но до «Маленького принца» с работой было очень тяжело. Ведь мама начинала как поэт, писала стихи. Когда ей было 13 лет, они печаталась в «Пионерской правде», был такой журнал «Барабан», потом вместе с КабалевскимДмитрий Кабалевский (1904-1987) – композитор, дирижер и пианист, педагог. сочиняла какие-то песенки, частушки, марши… Детские стихи её печаталась, а вот юношеские, написанные под влиянием Блока…

– …не совпадали с эпохой.

– Да, и было ясно, что их не напечатают. И фактически мой папа её вытащил, чтобы она не утонула в этих стихах, совершенно чуждых эпохеБорис Кузьмин (1909-1943) – литературовед.. Когда они учились в институте, оба начинали как литературоведы, печатались в «Интерлите»Журнал «Интернациональная литература» создан в результате слияния журналов «Вестник иностранной литературы» (1928, 1929—30) и «Литература мировой революции» (1931—32). После закрытия журнала в 1943-м он стал издаваться вновь только в 1955-м под названием «Иностранная литература»., «Литературной учёбе», «Литературном обозрении»…

– Они обозревали зарубежную литературу?

– Да, мама писала о французских новинках, ещё не переведенных. В 1939 году, когда только-только вышла книжка Сент-Экзюпери Terre des Hommes, мама о ней написала рецензию, но началась война, поэтому её не напечатали, и она пропала. Вынужденно ещё в институте она начала переводить. У неё была диссертация об Артюре Рембо, которого тогда переводили очень мало, и какие-то его вещи она перевела сама. Она занималась литературной критикой – у неё был серьезный список её вышедших рецензий, от Мориака до Мюссе, но даже на этом пути она могла погореть. Она первая, кто только упомянул на русском Оруэлла – об этом написал уже в наши дни питерский литературовед БлюмАрлен Блюм (р. 1933 г.) – библиограф, историк цензуры и книги в России и СССР. – и сразу один писательский чин пишет другому, тот – третьему, одним из них был Симонов: «Не поставить ли этот вопрос на бюро?» От неё могли оставить мокрое место. А Оруэлла мама даже не хвалила, только упомянула.

Ещё в институте мама написала прозу – «Повесть о друзьях», о вхождении нестандартной личности в средний советский коллектив, и её напечатали в журнале «Молодая гвардия». И через несколько номеров – классическим способом, как потом с Пастернаком, появились «письма читателей» – и повесть разгромили с формулой «За интеллигентщину». Стало ясно, что со своим творчеством – и стихами, и прозой – безнадёжно в смысле публикации. И вот тогда, вынужденно, в общем-то, она ушла в перевод. Причём как ушла? Во время войны то, что она делала в «Интерлите», – писать о французских новинках – стало невозможным, потому что и книги доходило плохо, и была перестраховка – неизвестно, кто из писателей как поведет себя при немцах. Над ней в «Интерлите» шефствовал Борис Аронович Песис, замечательный литературовед, и он ей сказал: «Придётся заняться англичанами», об этом есть в «Слове». И дал ей на перевод повесть Невила Шюта «Крысолов». Это была, наверное, первая книга о войне, она написана в 1942 году по горячим следам, и мама в 1943 году её, ещё тепленькую, перевела.

– То есть, переводами они не собиралась заниматься? Её, как и многих в то время, выдавили в перевод?

– После войны очень трудно было с работой. Какое-то время мама вместе с Фридой Вигдоровой, её самой близкой подругой, писали статьи о педагогике, у них был общий псевдоним – В. Гальченко, иногда «учитель В. Гальченко». Переводила Рембо она вроде для себя – для диссертации, и, практически, её перевод начался с чего? Гослит очень жестко относился к молодым, и сперва ей давали редактуру. И вот ей дали на редактуру «Американскую трагедию» Драйзера в переводе Вершининой, которая умерла в 1942 году. Перевод был никудышный, с пропусками, отсебятинами, мама стала редактировать, а потом переписала его и всегда говорила: «Легче писать по белой бумаге». Само издательство (мама об этом не просила) поставило её вторым переводчиком. Мама признавалась в письмах, что перевод она столько раз переписала, что если в нем и остались какие-то «ослиные уши», то не Вершининой, а самого Драйзера, который тоже часто что-то путал. Примеры из её перевода, не называя фамилию, она включила в «Слово живое», и они служили образцом, как не надо.

К каждому переизданию мама правила и любимую свою вещь – «Маленького принца», и самую нелюбимую. В 1979 году вместо «снежный пейзаж» она придумала «февральский снег за окном», и пишет: «Надеюсь, это последняя правка». В 1980 году Гослит опять издаёт «Американскую трагедию», причём в двух изданиях, для одного мама прислала серьёзную правку, а другое переиздали по неправленому. У меня есть огромная папка маминых писем к редакторам – это просто крик души: «Штрафуйте меня как угодно, но внесите правку», и опять не вносят, и опять она должна просить и просить – сколько нервов на это уходило!..

Я считаю, что одна из самых близких ей вещей – это «Поющие в терновнике». Если помните, там есть Фиа, мама Мэгги. Так вот, это вылитый характер мамы: сдержанность, самоотрешённость какая-то… При этом мама вроде интроверт, никуда не ходила, но когда нужно было кому-то помочь, о какие стены она билась!.. Когда она хлопотала за Игоря Воскресенского, то ходила в Минздрав, к замминистра, нашла врача, специалиста по этой болезни, обеспечила ему вертолет в деревню!

И это только часть многолетнего дружеского общения с благодарными читателями со всей страны, помощи и деньгами, и посылками, и книгами, и советами.

Интервью Елены Калашниковой

9 июня 2015
Эдварда Кузьмина: «Мама вроде интроверт, никуда не ходила, но когда нужно было кому-то помочь, о какие стены она билась!..»

Похожие материалы

26 сентября 2014
26 сентября 2014
Этой осенью «Мемориал» в сотрудничестве с издательством «Книги WAM» выпустил книгу, посвященную письмам отцов, содержавшихся в лагерях ГУЛАГа, их детям. Книга, несомненно, одно из самых ярких изданий «Мемориала» за последнее время. В преддверии презентации книги на ярмарке «Non/fictio№» мы поговорили с авторами-составителями «Папиных писем» Алёной Козловой и Ириной Островской об идее выставки, трудностях нахождения и отбора материала и о реакции на книгу «детей», непосредственных её героев.
16 марта 2015
16 марта 2015
Интервью Ольги Розенблюм с Александрой Раскиной, дочерью Фриды Вигдоровой – писательницы и журналистки, автора известной записи судебного заседания по делу Бродского.
29 марта 2016
29 марта 2016
Как проект «Та сторона» даёт голос целому поколению пострадавших во время Второй Мировой, почему мы так мало знаем о них и что такое устная история.
16 октября 2012
16 октября 2012
23 октября британская газета The Times вышла с броскими заголовками: «25 русских кораблей движутся по направлению к Кубе», «Вооруженные абордажные команды приведены в состояние готовности». «В президентской декларации объявлено о блокаде». Urokiistorii приводят перевод оригинальной публикации тех лет.