Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
7 мая 2014

Мой друг Parteigenosse. Армия: учебка и зенитная батарея

При партнёрстве с polit.ua

В армию Райнера призвали после школы, в 16 он уже её окончил и к тому времени ходил в городскую администрацию, на курсы – хотел стать чиновником.

В этой трудармии они, по идее, должны были что-то строить или рыть окопы, в таком духе – но по факту до этого не дошло, и всё ограничилось муштрой. На армию это было похоже, с той разницей, что вместо винтовок дали лопаты.

Лагерь располагался в горах. Там «каре» стояли деревянные бараки, а в центре был каменный дом с кухней и столовой. Новички прибыли туда в марте 1944-го. Тогда как раз выпало много снега, и первым делом по приезде надо было расчистить снег, чтобы дойти до бараков.

Такая деталь: по лагерю нельзя было передвигаться шагом, только бегом! А кто просто идет – тех наказывали. Даже ночью в сортир надо было бегом.

Служба состояла из строевой подготовки, с песней или молча, с лопатами, которые играли роль винтовок. А ещё, как обычно в армии, убирали плац и мыли полы в казарме, чистили сапоги, одежду, особенно пуговицы, и вместо оружия – те же лопаты. Ну, и сортиры. А еще у них там были бесконечные построения. Нашёл проверяющий в бараке пылинку – значит, заново всё мыть и перемывать.

А вот как молодые бойцы победили крыс, которых полно было в бараках. Поймали одну, облили бензином и подожгли. Остальные поняли предупреждение и ушли по-хорошему. Райнер мне пояснил: метод жестокий, но – эффективный.

Как-то им на обед выдали тухлые сосиски. Кто-то пожаловался, наивно полагая, что сейчас ему дадут свежих. Вместо это всех построили на плацу и заставили хором скандировать: сосиски свежие! (Что-то похожее было с «сосисками сраными» у Брежнева), причём орать надо было убедительно, с задором! Вот она пропаганда.

В какой-то момент бойцов из учебки перевели под Ганновер и придали зенитной батарее, там были 88-миллиметровые орудия. Это была сдвоенная батарея – обычно 4 орудия, а тут было 8. Это называлось – VI. schwere Flakbatterie 461, 6-я тяжелая зенитная батарея № 461.

С ними в батарее были русские, из военнопленных, Hilfswillige, сокращенно – Hiwi, добровольцы. А ещё им придали сколько-то 16-летних школьников и стариков.

Зенитчики вели огонь по самолетам союзников, в основном это были англичане, которые бомбили немецкие города. Иногда удавалось сбить бомбардировщик! Но какая именно батарея отличалась, их или соседняя, сказать было трудно – все же вокруг стреляли, поди разбери.

Тревогу у них объявляли, кстати, школьным звонком, от которого молодежь и не успела совсем отвыкнуть.

Была еще такая штука, которую они там называли «рождественской елкой», рассказывает Райнер:

– Это осветительные ракеты, которые запускались перед приближением бомбардировщиков – они указывали на цели. Днём вместо них применялись дымовые шашки, для того же. Цели – это жилые кварталы.

Сбить самолет было на самом деле очень и очень сложно. Сбивали мы просто чудом. Чудом! Приборы у нас были очень слабые, а самолеты летели высоко – пятьсот метров над землёй! Тогда это считалось много. К тому ж из самолетов то и дело выбрасывали полоски фольги – и тем создавали помехи нашим радарам. Поскольку попасть было непросто и случалось это редко, то мы, бывало, вели не прицельный огонь – какой смысл – а заградительный, так, очень приблизительно в сторону противника, просто чтоб отпугнуть самолеты. Лётчики там, наверху, психовали, по понятным причинам – зенитки им портили настроение, действовали на нервы. Иногда они сбрасывали бомбы просто, лишь бы сбросить. Или, не исключаю, хотели как-то отомстить нам за свой страх. Как-то они вот так провели бомбометание, то ли прицельное, то ли просто скидывали балласт, чтоб побыстрей полететь домой налегке, не садиться ж с бомбами – и она из них угодила прям в соседнюю с нами батарею, это в паре километров от нас. Накрыло их всех, никто не уцелел.

После бомбёжек нам удавалось иногда подработать – мы латали крыши, с которых посрывало черепицу.

Буквально месяц Райнер побыл рядовым. А 20 апреля 1944-го, в день рождения фюрера, ему присвоили звание формана, Vormann (одна лычка, соответствует нашему ефрейтору). Вечером по случаю праздника его ещё с несколькими отличниками боевой и политической свозили в город. Счастливчики побывали в театре. Давали, как он запомнил на всю оставшуюся жизнь, Вильяма нашего Шекспира – «Укрощение строптивой». От той поездки у Райнера осталось ощущение, что едва ли в Ганновере остался хоть один целый нетронутый дом.

Vormann – это начальник небольшой, так себе. Впрочем, зарплата выросла вдвое: с 25 пфеннигов в день аж до 50. Кроме того, как форман он уже был начальником караула! Караульным давали боевые карабины со штыками и настоящие каски, всё как у взрослых. А еще была такая привилегия – в служебное время к нему следовало обращаться на «Вы», в отличие от рядового. Вообще же в зенитной артиллерии не было особенной муштры, как в других войсках, атмосфера была весьма вольная.

Впрочем, обычного армейского идиотизма хватало. К примеру, на складе было полно носков, но солдатам их носить запрещали, положено было наматывать портянки. А ещё зимой часовым ни разу не выдали соломенных таких как бы валенок, которые обувались поверх ботинок. Эти все нетронутые матценности достались англичанам. О чём Райнер, как ни странно, до сих пор вспоминает с досадой. Как и адский холод. У многих были обморожены пальцы на ногах. И ступни были разодраны деревянными гвоздями, которыми подбивались подошвы. После он – в плену уже – познакомился с ботинками союзников и с удивлением осознал, что те намного удобней и к тому ж вдвое легче. Ну а чё, солдат перетопчется как-нибудь! Дело знакомое. Они обувались в голландские деревянные башмаки, официально запрещённые, но уж к этому не придирались – которые держали тепло всё ж получше, чем солдатские сапоги. Ещё от холода спасались маленькими химическими грелками, их присылали из дому полевой почтой. Добавил туда воды, сунул в карман – вот и тепло.

В те дни Райнер сдружился с сослуживцем по имени Герхард. Они с ним много говорили о довоенной жизни. Чаще – о том, чему учились после школы. Один посвящал другого во всякие тонкости кредитов, векселей и облигаций, а другой растолковывал другу всё, что помнил про муниципальные дела. А ещё они говорили про устройство Вселенной и – надо же – про Бога.

Предыдущие части см. в блоге Игоря Свинаренко на «Уроках истории».

7 мая 2014
Мой друг Parteigenosse. Армия: учебка и зенитная батарея

Похожие материалы

24 февраля 2010
24 февраля 2010
«Бесцеремонное вмешательство в личную жизнь людей в 30-е гг. стало обычным явлением, ханжеское морализирование - непременным атрибутом молодого советского человека - активиста и передовика. Партийные, профсоюзные и комсомольские организации повсеместно вторгались в личные отношения людей. На собраниях считалось в порядке вещей во всеуслышание обсуждать вопросы интимной жизни членов коллектива».
26 июля 2010
26 июля 2010
Сетевой межрегиональный междисциплинарный проект «Учитель на войне» проводится на сайте образовательных сообществ «Открытый класс»
15 апреля 2015
15 апреля 2015
К 70-летию освобождения Красной Армией стран Центральной Европы от нацизма. О восприятии новой силы, пришедшей с востока, в лагере венгерских интеллектуалов середины – конца 1940-х гг. Как и большинство венгров, Шандор Мараи жил тревожным ожиданием. Месяцы нилашистского террора, пишет он, «сменились новой, столь же опасной, но при этом все-таки иной ситуацией». «Русский солдат – я не мог не думать об этом – вошел нынче не только в мою жизнь, со всеми проистекающими отсюда последствиями, но и в жизнь всей Европы. О Ялте мы еще ничего не знали. Знать можно было только то, что русские находились здесь». И они не просто вошли. «Я кожей и всеми своими органами чувств ощутил, что этот молодой советский солдат принес в Европу некий вопрос». «В Европе появилась некая сила, и Красная Армия была лишь военным проявлением этой силы. Что же она такое, эта сила? Коммунизм? Славянство? Восток?»
8 августа 2012
8 августа 2012
Андрей Портнов рассказывает о шаткости стабильности на примере Берлинской стены: «Упадок диктатуры не бывает величественным. Он всегда жалок и немного комичен».

Последние материалы