Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
31 марта 2014

Мой друг Parteigenosse. Начало Второй мировой

Продолжение рассказа Игоря Свинаренко о судьбе Райнера, 86-летнего ветерана Вермахта. Он принадлежал поколению детей, рождённых после Первой мировой – утомлённых беспросветной нищетой, которые потом подросли и пошли воевать. 

– 1 сентября 1939 года гитлеровский Вермахт напал на Польшу, – рассказывает мне Райнер. Мы-то и сами, и без него помним, когда что началось. Но для него это не просто слова, вычитанные в учебнике. А факты его жизни. Память у 12-летнего пацана хорошая была, и Вермахт ему не чужой – сам после в нём служил. И про Гитлера – по существу, он жил при фюрере и каждый день про него слышал. 

– А 3 сентября Англия и Франция объявили Германии войну.

Ну да, да, объявили. Но вот вам личные впечатления:

– Старики утверждали, что в августе 1914-го военное воодушевление народа было посильней, чем в 1939-м. Ничего удивительного – в 1914-м люди вспоминали про выигранную войну с Францией (ту, которая была в 1870-1871 гг.), которая принесла Германии 5 000 000 000 золотых марок контрибуций! После чего был небывалый рост экономики. А в 1939-м тоже вспоминали предыдущую, проигранную, войну, а это была как раз Первая мировая. Вспоминали голод, инфляцию, безработицу…

Но это – старики. Некоторые. А так-то, по ощущениям Райнера, в первые годы Второй мировой большинство думало, что фюрер как величайший полководец всех времен и народов как-нибудь справится. И победит. Гитлер был, никуда от этого не денешься, любимым вождём немцев. Большинства немцев.

Многое изменилось и в школе.

Почти всех молодых учителей забрали в армию. На фронт то есть. А на работу набрали пенсионеров. Новый классный руководитель, старичок, вёл еще и немецкий. Он то и дело принимался рассказывать про Первую мировую, а каждый свой урок начинал со старого лозунга: «Боже, покарай Англию!»

С началом войны к свастикам и портретам вождя добавились плакаты, на которых некто ариец держал указательный палец поперек рта, но и без этого все знали: кто много болтает или хотя бы слушает «вражьи голоса» – тот поедет в концлагерь. А что там – знали немцы или это стало для них сенсацией весной 1945-го? Получали информацию? Конечно! Райнер помнит, как его сосед, многодетный отец по фамилии Штайнеке был арестован и отправлен в Бухенвальд. Поговаривали, что закрыли его за тунеядство (ничего не напоминает?) и страсть к азартным играм. Но тут началась война, и тунеядца выпустили, вручили повестку, и он засобирался с кичи в другой казённый дом – в казарму. Пока он отдыхал в промежутке между этими двумя юдолями скорби, успел по пьянке рассказать кучу историй. Жутких и кошмарных. Про то, что творится в концлагерях. Слушатели понимали, что если кто донесёт, рассказчику не поздоровится. Но с другой стороны, а чего бояться человеку, который на родине проездом из концлагеря на Восточный фронт?

Пожалуйста, вот он, живой свидетель. Своими глазами всё видел и вот рассказывает людям всё как есть. Но нет! Никто не верил. Не может такого быть – вон газеты пишут, что в лагерях люди быстро перековываются, признают свои ошибки и становятся полезными членами общества! У Райнера даже книжка была про то, как злой коммунист в лагере перековался и спас штурмовика. Даже дети понимают, что это враньё про Бухенвальд!

Потом как всегда правда стала известна всем, задним числом, но было уже поздно.

Потом Райнеру повезло – он нанялся в магазин, и там после школы разносил товары. В будние дни, кроме среды и субботы, подрабатывал. Платили 50 пфеннигов за полдня, и клиенты давали на чай 5 или 10 пфеннигов, так что за неполную рабочую неделю набегало 3,5 рейхсмарок. И ответственность высокая – он брал деньги за товар и относил в магазин. Кроме денег ещё иногда премировали булкой, или куском мармелада, или – что тоже было неплохо – парой хлебных карточек. Два раза, Райнер это прекрасно помнит, хозяйка премировала его ношеными ботинками, что было справедливо – своя-то обувь сильно стаптывалась на работе.

Там ещё было важно вот что: когда он приносил товар в какую-то из богатых вилл, ни в коем случае нельзя было заходить с парадного входа, а только с чёрного. Впрочем, однажды его пустили в парадный холл, и он там, пока ждал, когда с ним рассчитаются, рассматривал коллекцию самурайского оружия и снаряжения – это всё было развешено на стенах. Как в настоящем музее! Мальчик подумал – как же так, фюрер говорит про единство всего немецкого народа, а тут вон какая пропасть между слоями?

Часть заработка Райнер отдавал семье, а на остальное гулял! Например, по воскресеньям ходил в театр на утренние концерты. Сам покупал билет – ну, а что, мог себе позволить.

А почему Райнер не работал по средам и субботам? Да потому что были дела поважней работы! Надо было ходить на занятия в Jungvolk (Юнгфольк). А это такая штука, от которой лучше не увиливать – могло плохо кончиться. Напомню, хотя, конечно, и так все знают, что это как бы октябрята – младшая (от 10 до 14 лет) группа гитлерюгенд. Вступали туда в неплохо известном нам добровольно-принудительном порядке. В отличие от теперешних наших идеологов, тогдашние нацисты считали, что надо смолоду воспитывать патриотов – которые должны быть сильными, тренированными, жестокими и, чуть не забыл, антисемитами. И, само собой, любить вождя.

И вот Райнер два раза в неделю ходил на эти политзанятия, которые перемежались с физкультурой и строевой подготовкой.

Ну а дальше, в 1941-м он плавно перешёл из юнгфолька в гитлерюгенд, то есть как бы в комсомол. А потом по накатанной – как только стукнуло 17, а это февраль 1944-го – его и других его одногодков, товарищей по гитлерюгенд, построили и объявили:

– Вы приняты кандидатами в члены партии NSDAP!

И вот я спросил Райнера:

– Ну, понятно, дали партбилет, партийный значок, надо взносы платить и на партособрания ходить. А какие ещё были обязанности у патриота, у партийца? Это ж не какой-нибудь национал-предатель…

Однако оказалось, что не то что значка, а даже и партбилета ему не дали. И на собрания он не успел походить. Потому что у него в кармане уже лежала повестка – не в Вермахт еще, это с 18 лет, а, скажем так, в трудармию.

Но тем не менее, Райнер как честный человек всю жизнь, до 1989 года (позже про это уже не спрашивали, неинтересно стало) писал в анкетах, отвечая на соответствующий вопрос: «Состоял в NSDAP».

– А это зачем? Ну, какой из тебя нацист, раз ты даже взносы не платил!

– Ну, не мог же я врать! Из-за этого у меня позже, в ГДР, были неприятности. Никому не было интересно, что после войны многие настоящие молодые нацисты, которые не совершали преступлений, были амнистированы.

31 марта 2014
Мой друг Parteigenosse. Начало Второй мировой

Похожие материалы

29 ноября 2013
29 ноября 2013
«Так как я уже полтора года ничего не знаю о своем сыне, я прошу вас ответить мне на следующие вопросы: Как мой сын развивается физически и умственно? В каком он состоянии здоровья? Каков его вес и рост? Чем он занимается? Учит ли он уже читать и писать?.. Знает ли он о своей матери?» Из письма 1941 г., написанном Полли из «Трехгрошовой оперы» – немецкой актрисой Каролой Нейер – в Орловской тюрьме. Спустя несколько месяцев она умрет от тифа в Соль-Илецке.
1 сентября 2015
1 сентября 2015
Обзор законодательных мер, принятых в некоторых посткоммунистических странах ЦВЕ.
17 июня 2016
17 июня 2016
«УИ» публикуют перевод статьи, в которой Марианна Хирш от первого лица объясняет феномен передачи воспоминаний между поколениями.

Последние материалы