Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
27 января 2014

Татьяна Кокарева: Наш поезд был последним, который вошёл в Ленинград обратно со всеми детьми, потому что нас не могли провезти

Фрагмент из интервью с Кокаревой Татьяной Айзиковной о жизни в блокадном Ленинграде. Интервью было проведено 31 мая 2004 г. сотрудницей Центра устной истории Международного Мемориала Ириной Степановной Островской в рамках проекта «Дети АЛЖИРа». Татьяна Айзиковна Кокарева, 1930 г.р. – дочь репрессированных родителей, на момент ареста матери и отца ей было 7 лет, после ареста родителей жила с тёткой (сестрой матери) в Ленинграде (была удочерена ей), после освобождения матери с 1946 жила с ней в Вышнем Волочке. 

Т.К. – Когда начала приближаться война, у нас тут было так. Во-первых, тётка же работала заведующей яслями прямо напротив дома. Мы жили на улице Декабристов. Она, не знаю, называется ли сейчас Офицерская или нет. Ближе к Мариинке. В центре. У неё когда-то работала нянькой, потом медсестрой, молодая женщина, которая выучилась на врача и вышла замуж за военного. И видимо, она знала… Галя её звали, отчества, конечно, я не помню.

Была ведь ещё Карело-финская война. Галя с мужем были на границе. И перед самой войной она тетке написала, что не снимайте дачу, а я приеду и возьму Таню, у нас здесь хорошо. И она меня взяла.

И.О. – И куда же?

Т.К. – К самой финской границе. Ну, я не знаю, почему так получилось, я вам не могу этого объяснить. Но я помню, что начали ночью бомбить, под утро. А там такая деревенька финская. Мы жили в доме. Галя ходила в часть, а у нас было молоко и то и сё, и было очень хорошо. Очень хорошо! И детей там было много и всё. А мне 10 лет. И вдруг нас бросают в грузовую машину.

И.О. – Всех-всех или только детей?

Т.К. – Галя-то военнообязанная. Ну, кто-то там был из родителей. Безо всяких вещей, как стоишь. И на мне было белое платье, я очень хорошо помню, а тётя Женя мне здесь вот вышила ягодки. Очень красивое платье, которое всем очень нравилось. И увозят. «Война!» «Война»! Мы слышим взрывы.
Нас везут в сторону Ленинграда. А по дороге, как только самолеты и нас из машины выбрасывают, в буквальном смысле слова. Это полуторка, она ведь небольшая и солдаты на нас ложатся. И привозят так в город. И вот мы ехали. Если туда он вёз нас на машине (у Гали муж был командир полка) и мы ехали, может быть, часа полтора или два. То оттуда мы добирались, чуть ли не больше недели. Вот так вот.

И.О. – Короткими такими перебежками.

Т.К.- И когда мы приехали, уже в Ленинграде были окна, (как сейчас помню!) все заклеены вот этим. И школы эвакуировали. И на первый эшелон (тётка же не знала, когда я приеду) нужно было какие-то вещи собрать, и я опоздала. Она опоздала меня.

И.О. – То есть тот эшелон, к которому вы были приписаны, он уже ушёл.

Т.К. – Он уже ушёл. И пошёл второй эшелон. Вот во втором эшелоне мы поехали. Я не помню, куда мы доехали, не могу сказать. Но куда-то недалеко, потому что всё время бомбили, и мы всё время выскакивали из этого поезда и ложились на землю. Наш поезд был последним, это было в сентябре. 8 сентября началась, уже закрыли блокаду. То ли в конце августа, то ли в начале сентября. Наш поезд был последним, который вошёл в Ленинград обратно со всеми детьми, потому что нас не могли провезти. И мы приехали обратно, и я стала ходить в свою школу, 28-ю на канале Грибоедова. Месяца через два эта школа закрылась, нас перевели в другую школу. Ну как мы учились, нас там несколько человек, и мы почти не учились. Потому что стреляли, ходили, я помню, с Верочкой, когда горели Бадаевские склады, мы приносили землю, в ней сахар же был. Голод начался ведь очень быстро. Очень быстро начался голод. Запасов-то никаких ни у кого не было.

И.О. – А тётка, дядька где?

Т.К. – Дядьку сразу же, он в порту. Ему было уже много лет на военном этом самом, [казарменном положении]. А тётка была в яслях. Мы выжили за счет чего? К ней привозили всяких детей, которых находили, маленьких. Она же в яслях была. Там нужно было в 6 утра подавать сводку, если они умирали за ночь. Она их в шесть утра ставила живыми, что они умрут, подавала несколько раз в день. Умрут там к 12 часам дня. [пауза]

И.О. – Оставалась норма завтрака?

Т.К. – Да. Были все худые, жгли книги, сразу перестало работать это… [отопление и водопровод]. Морозы были жуткие. Я ходила с девчонками за водой на Неву, там мы черпали эти самые [ведра]. Пока донесёшь, там вот столько. [совсем мало]. Дядька иногда приносил что-нибудь нам поесть. Он в порту на казарменном положении был. Потом ясли закрыли, тётка пошла работать в госпиталь, Максимильяновская больница. Оттуда мы воровали дрова.

И.О. – А как? Далеко было идти?

Т.К. – Нет, идти было недалеко.

И.О. – А вы что делали?

Т.К. – А мы ходили в школу. (телефонный звонок)

И.О. – А в госпитале, что она должна была делать?

Т.К. – В госпитале уж я не помню, кем она работала, тётя Женя. Или кастеляншей, или завхозом, или что. Я только помню, что мы оттуда воровали дрова.

И.О. – А как это можно было своровать дрова?

Т.К. – Я вам могу сказать как. У неё какая-то кладовка была на первом этаже. Я ночью приходила, метровые дрова, метровые. Она мне в окно даст, никого же нет на улице, и я их несла.

И.О. – А если бы вы встретили коменданта?

Т.К. – Откуда я знаю.

И.О. – Это было, наверное, какое-то подсудное дело.

Т. К – Конечно.

И.О. – У вас была договоренность? Известно было, к какому времени вы приходите, к какому окошку подходите. Все отрепетировано.

Т.К. – Ну а как же?

И.О. – А ночью не страшно было?

Т.К. – Нет, я вообще ничего не боялась. Единственное, что нас никогда нельзя было, вот я девочка Надя [нрзб].

И.О.- Это кто? Подружки?

Т.К. – Это были мои подружки с первого класса. – Нас нельзя было загнать в бомбоубежище. Потому что на наших глазах бомбоубежище затопило нечистотами. Ну, какие там были бомбоубежища? И больше нас загнать в бомбоубежище – никакими силами! А кто мог [загнать]? Ну побежали, пошли, грязные. Кто пойдёт? Кому какое дело? Мы ничего не боялись. Мы жили на пятом этаже. Комната тёти Жени была на пятом этаже. А по лестнице стояли завёрнутые трупы. У кого во что.

И.О. – А почему стояли?

Т.К. – А потому что, чтобы пройти можно было. По ступенькам вниз, лифта-то не было.

И.О. – Просто стояли как мумии?

Т.К. – Конечно. И никто не боялся.

И.О. – Ну их чего боятся, они ничего плохого не сделают.

Т.К. –Да. Ну вот. Нечистоты выливались из окон. А кто понесёт? Жгли книги. Были чёрные рынки, купить можно было всё.

И.О. – А деньги откуда?

Т.К. – На хлеб. Воровство ведь тоже было. Кто-то там воровал…

И.О. – В смысле на хлеб покупать, не деньгами, а на хлеб!

Т.К. – Да, на хлеб, на продукты.

И.О. – А откуда вы знаете? Вы были на этих рынках? И что там было?

Т.К. – Были. Да, всё что хочешь. Мы же девчонки так пробежим, да и всё. 125 грамм хлеба была норма, пайка. Я до сих пор не могу,… Верочка моя живет недалеко от Пискаревского кладбища. А ведь мы же видели, как оно создавалось. Нам же везде нужно было быть. Мальчишек почти не было, они все померли. Они быстрее умирали, чем девчонки. Потом женские школы у нас были, женские. В 1942 году весной как начал лед таять, по всем каналам трупы плыли.… Ну и что? Их вылавливали солдаты, везли их в грузовиках, слегка прикрытыми брезентом. Торчали руки-ноги. Я до сих пор не могу войти на Пискаревское кладбище. У меня такое чувство… Мне становится плохо, во-первых, я вся белею. Мне становится плохо, что все кричат: «хлеба, хлеба, есть, есть, есть!» Я не могу войти, я один раз была, и меня оттуда еле вывели.

<…>

Ходили в госпиталь напротив Исаакиевского, тогда в бирже там был госпиталь большой. Что мы там делали? Писали письма, читали стихи, скатывали бинты. Мы работали, у меня трудовая книжка осталась. Работали в сельскохозяйственных лагерях, нас вывозили. Мы пололи там морковку и всё. Но потом я заболела. Была покрыта вся…

И.О. – Это когда во время блокады можно было выехать куда-то на работу?

Т.К. – Нас вывозили на Лисий нос уже в 1943 году, 1944 год. Когда Миша пошёл в 315 школу (теперь её куда-то перевели) и показал трудовую книжку, они попросили: «Ой, снимите нам ксерокопию, у нас такой даже нету, мы в музей оставим».

<…>

Т.К. – На Невском, 13, где надпись: «Эта сторона при артобстреле наиболее опасна» – я никогда не хожу по той стороне, инстинктивно, понимаете… Я не могу идти по той стороне. Мне неприятно.

<…>

Т.К. – У нас в школе был очень хороший учитель географии, он без руки пришел. У нас была женская школа. Это здание стоит треугольником, выходит на Александровский садик и Исакий. Теперь Исаакий огорожен, а тогда ведь он не был огорожен. И на колоннах там выемки есть – снаряд пролетел. Он разорвался рядом с нашей школой. А у нас двери были дубовые в школе. Не вс` время там была школа, теперь там нет школы. Это назывался «со львами», там львы стояли.

И.О. – Да, это дом, в котором два фасада – с одной стороны и с другой стороны.

Т.К. – Мы вышибли дверь. Стоял учитель… Снаряд разорвался здесь, а другой в Александровском саду, там Адмиралтейство. Он кричал нам: «Девочки, всё уже, всё! Снаряд уже разорвался!» Вышибли дубовую дверь, вылетая на улицу, понимаете? А он стоял за столом, бледный как бумага и кричал: «Девочки! девочки!» А мы потом, значит так, выглядывали. [показывает, как выглядывали]. А вот Надюшка, которая умерла, Верочкина сестра. Они жили на улице Союза связи, теперь она называется Почтовая. А там идти от Исакия прямо вот… по прямой. У них дом в глубине стоял. Во дворе у них разорвался снаряд. Окна большие и Надю поранило стеклами. У нее до конца жизни остались шрамы на лице, глаза целы. На лице шрамы растягиваются, но видно всё-таки было.

А нас же в школе подкармливали. Солодовое молоко давали, хвойные напитки давали, потом еще что-то. Подкармливали, подкармливали в 1942 и в 1943 году. Вот мы ждём, ждем её, [Надю] нужно молоко получать, а её нет. Мы ждем её, и вдруг она идет. Мы с Веркой так испугались, заревели, вся голова вроде красная. А это её забинтовали там, а она, чтобы нас не пугать, красными галстуками голову завязала. (плачет) «Я завязала, чтобы вы не испугались».
А вот почему у меня нет медали за оборону Ленинграда. Ведь школьников награждали, мы ведь работали в сельхозлагерях. А я заболела, и меня увезли с нарывами. Ну, это всё от дистрофии.

И.О. – Да, от бескормицы. А куда увезли?

Т.К. – В больницу в Ленинграде же. В больницу положили. Ну вот, и когда в школу пришла, я спросила, почему Вера получила, а я нет, и Надя и Рая. «Таня, ты во втором списке. Второй список будут награждать, и ты в этом списке есть». У меня есть еще одна ленинградская приятельница, мы с ней все смеемся: «Ну, как там второй список?!» [смеется].

27 января 2014
Татьяна Кокарева: Наш поезд был последним, который вошёл в Ленинград обратно со всеми детьми, потому что нас не могли провезти

Похожие материалы

24 мая 2016
24 мая 2016
После окончания школы Грише сделали неожиданное предложение. Время было трудное, остро не хватало специалистов. Учить детей в отдаленных сельских районах часто было некому. Вот и предложили отличнику Грише стать учителем в глухой, отрезанной от всех деревне, которую переименовали в Свердлов.
27 января 2014
27 января 2014
С.И. Берлин родился в 1920 г. Интервью с ним проводилось 20 сентября 2008 г. И.Островской, сотрудницей Центра устной истории Международного Мемориала. Фрагмент воспоминаний касается периода блокады, в 1940-е в Ленинграде Сергей Ильич работал санитаром в госпитале для тяжелораненых.

Последние материалы