Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
26 августа 2013

Борис Беленкин: «Годы интенсивнейшего чтения разучили меня читать»

Интервью Антона Дубина (Международный Мемориал) с директором Библиотеки «Мемориала» Борисом Беленкиным

Для вас лично, ваших близких, тех, с кем вы считали нужным общаться в 60-е, 70-е, 80-е – литература была пространством «внутренней эмиграции»? Или она играла объединяющую роль, ту или иную? 
 
Мой личный опыт показывает, что до определенного возраста, до 6–8 класса (я родился в Москве в 1953 году), мое чтение носило коллективный характер: я читал то, что читали мои сверстники – в самом узком смысле слова, имею в виду круг моих друзей. В четвертом классе – Жюль Верн, Дюма… Чтение тогда было стандартным этапом некоего раннеподросткового развития. 
 
То есть не было желания открыть что-то, что другие не знают? 
 
Я никогда не рефлексировал, не анализировал, что заставляло меня читать. И то, что я читал, как уже было сказано, никак не выделяло меня из группы сверстников. 
 
А наступил для вас период, когда литература стала чем-то, куда можно было «сбежать» от происходившего вокруг?
 
Ничего такого про «сбежать» и «вокруг» у меня не возникало. Так вопрос никогда не ставился. Меня впервые удивила книга и удивили читатели, когда я был в шестом классе. Хотя ни книга, ни ее авторы никак на меня не повлияли. Речь о Стругацких: «Понедельник начинается в субботу». Об этой книге заговорили мои сверстники, обычные мальчишки во дворе. Появилась книга, прочтение которой сделалось чуть ли не «элитарным». Раньше я с таким не сталкивался. 
 
Что ещё… Бабушка моя со стороны отца была активной читательницей, и у нее я увидел году в 66-м «Один день Ивана Денисовича» Солженицына как нечто столь же необходимое к прочтению. Осталось удивление: оказывается, есть другая, далекая от школьной программы, литература, не прочтя которую ты становишься каким-то «недоделанным». 
 
А про «сбежать» – найденные в глубине бельевой полки мамы моего друга и одноклассника машинописные фрагменты чего-то похожего на камасутру. Полный улёт! Пересказов сверстникам хватило на несколько последующих лет. 
 
Соответственно, говорить о престиже чтения в те годы – можно?
 
Уточню: о престиже чтения вне школьной программы, вне подростково-мальчишеского круга литературы. 
 
А какую роль в вашей тогдашней читательской жизни играли библиотеки?
 
Очень важную. Я не жил без библиотек. 
 
Что в них попадало, а что – заведомо не попадало?
 
То, что я там брал, – это были книги, условно, Вальтера Скотта. Романтически-приключенческие книги. Фантастику, за которой толкались в библиотеках, я не любил. 
 
Никакого руководства по поиску книг в библиотеках не было – только случайные «дворовые» рекомендации. 
 
А в регионах вы пытались что-то из книг найти?
 
Я никуда не выезжал. Только на дачу в Подмосковье. 
 
В плане книжных рекомендаций – толстые литжурналы вы читали?
 
Никаких «рекомендательных» толстых журналов в то время в моем миропорядке не существовало. 
 
В восьмом классе, записавшись в Тургеневскую библиотеку и дождавшись своей очереди, я прочитал «Мастера и Маргариту» в журнале «Москва». Узнал от соседки, что вышел журнал с запрещенным романом, и это была первая вещь, которую я прочел по-взрослому. Моя книжная инициация, можно сказать. 
 
Только после этого появилось понятие, что в толстых журналах публикуется что-то интересное. Помню, как в девятом или десятом классе я откуда-то узнал, что в журнале «Вокруг света» в сильно сокращённом виде опубликован роман Голдинга «Повелитель мух». Это было событие. Я понял, что прочитал дико крутую штуку, нечто особенное. 
 
С восьмого класса началось узнавание текстов, которые были совершенно за пределами. Пришла какая-то мамина приятельница, и я узнал, что есть Галич. От друзей узнал о существовании Высоцкого. В моей жизни появилась контркультура. Кроме того, 1968-й год – битломания. И естественно, хотел человек или не хотел, он в контркультуру окунался.
 
Приезжаешь в Подмосковье, а из окон – Высоцкий. А что такое Высоцкий? Он актёр. Где он играет? В Театре на Таганке. А что ставит Таганка? Как кроссворд отгадывали… Одно цепляло другое. 
 
Далее я считал, что крутизна – чтение Хемингуэя. В девятом-десятом классе я прочитал его четырёхтомник, а, придя на филфак Московского государственного педагогического института имени Ленина, понял, что этого там лучше вслух не произносить: это как стихи Асадова… 
 
И здесь возникал основной вопрос чтения: кто подвернулся рядом, кто тебе чего посоветовал… 
 
Следующий вопрос: где достать? Контркультурность литературы сразу же подразумевала ее дефицитность, недоступность. Какие-то книги ты мог обнаружить у приятеля на полке и попросить на пару дней почитать… Или в библиотеке взять журнал «Москва» с Булгаковым… Причём тираж в данном случае не играл первостепенной роли, он мог быть вполне внушительным, как у той же «Москвы»… Главное слово – «дефицит». 
 
А когда вы узнали о самиздате?
 
Восьмой-девятый-десятый класс… Мы снимали дачу под Москвой, и моя бабушка на лесной тропинке познакомилась с симпатичной старушкой, жившей в Москве. Старушка Василиса Фёдоровна Ершова, которая, думаю, почти ничего не читала… Бабушка моя говорила по-немецки, по-русски говорила с трудом… Союз их был потрясающим, как несложно догадаться! 
 
Но – у Василисы Фёдоровны был сын, Толя Ершов, океанолог, читавший по-английски. У него был – видимо, из каких-то поездок – журнал Time, который он предложил посмотреть моей маме, преподавательнице английского. И мы с мамой заходили к Василисе Фёдоровне, смотрели, общались с ним. 
 
Толя показал в «Тайме» статью о некоем явлении в СССР под названием «самиздат». Таким образом, в снимаемом домике в Подмосковье, через американский журнал, показанный сыном Василисы Фёдоровны, я узнал о самиздате. Случайным образом. Какое тут социологическое исследование можно провести?.. 
 
Выборка мала… 
 
Да. И ещё было важно, и важно сейчас для нашего разговора о чтении, что в 60– 70-е годы человек проживал как бы несколько жизней. В моём случае это были: школа (8-й, 9-й, 10-й классы); общение с одноклассниками; тусовки с дворовыми друзьями; походы в театральную студию, где были люди старше меня, в частности, руководитель студии Юрий Аркадьевич Махаев – многое я «подслушал» в плане чтения именно там. А в школе была учительница литературы с прекрасными именем, отчеством и фамилией – Эсфирь Ильинична Сараджишвили. Она вела литературный кружок, куда я ходил и где я узнал о существовании журнала «Иностранная литература». Помню, прочитал тогда роман Манфреда Грегора «Мост» про последние дни войны, и для меня он стал открытием, существенно бóльшим в сравнении с Хемингуэем (чтение которого прежде, как уже говорилось, я относил к крутизне). Мы обсуждали «Один день Ивана Денисовича». Я услышал фамилию – Ахматова. Восторги же по поводу Маяковского меня не прельщали: школьная программа всегда была чем-то, мягко говоря, не совсем моим. 
 
А насколько важным для вас было именно качество текстов? Грубо говоря – получали кайф от того, как написано? 
 
На первом курсе филфака я попал в ситуацию, когда мне стало необходимо «выработать вкус». Мне хотелось, чтобы меня признавали за «своего» мои сверстники, чей авторитет (относительный ли, полный – сейчас не суть), в свою очередь, признавал я. Процесс не был простым. С другой стороны, мои прежние круги общения все же воспитали во мне определённое представление о том, что в литературе хорошо, а что – плохо. 
 
На втором курсе мне предложили сделать доклад о поэзии Кузмина, а с Кузминым забавно – его чрезвычайно трудно поставить рядом с кем-то, он поэт несравниваемый. И мне пришлось самому, усилием воли, понять, почему он не такой, как остальные, что в нем кайфового. Сумма вопросов, на которые я должен был ответить, проблем, которые я должен был решить. Я стал ходить по кузминоманам, советовался, как и что, и в итоге мне помогли (вспомню покойного Володю Тихомирова) понять прелесть «форели», которая «разбивает лёд». Я прочитал машинописную, самиздатовскую, «Форель…», понял, что мне это интереснее Ахматовой, прочитал другие вещи Кузмина, сделал доклад. У меня появилась единица отсчета, возникло понимание, в каком читательском направлении двигаться дальше. 
 
Моё чтение 70-х – Бёлль, Маркес, Джойс, Беккет, обэриуты, Мандельштам… Следил за публикациями в «Иностранной литературе», самиздатом, тамиздатом… 
 
По-настоящему же меня перевернула и окончательно переделала в идеологическом плане (в голове ведь еще что-то подростковое булькало про «социализм с человеческим лицом»!) прочитанная в январе 74 года повесть Гроссмана «Всё течет». И уже потом «Архипелаг ГУЛАГ», не внёсший ничего нового, – только сумма сведений. После «Всё течет» в моем мироощущении, миропорядке уже ничего не менялось. 
 
А когда интересовавшая вас литература постепенно перестала быть дефицитной – что вы испытали?
 
Честно и откровенно?
 
Честно и откровенно.
 
87-й год. Стою в метро. Качаюсь, как в петле. Опускаю глаз вниз: человек читает толстый журнал, а в нем – «Некрополь» Ходасевича. Думаю – вот, блин, «мы страдали и гибли», я сидел в метро, загораживал тамиздатский «Некрополь», данный мне почитать… Как я ждал того момента, когда около «гостя столицы», какой-нибудь пожилой узбекской женщины, не заглядывающей в чужие книжки, освободится место! Как я мечтал о таком соседе! В результате – сорок минут по дороге на работу могли пройти впустую. 
 
А тут – любой гад сидит и читает купленный или полученный по подписке журнал с моим Ходасевичем!
 
Скажу честно, чувства были плохими, кольнуло. (Смеётся.)
 
Потом несколько лет, до начала 90-х, мне было стыдно за эту мою первую странную реакцию. А сегодня мысли о «несчастном русском народе», «загубленном большевиками», от которого «прячут Кафку, Бродского и Ходасевича», меня не посещают, поскольку наше население в 1987–1991 во всех видах, текстах и смыслах все это получило. Идея просветительства, безусловно, во мне остается, иначе бы я не был в «Мемориале», но – она сильно трансформировалась и изменилась в сравнении с просветительскими мыслями, которые преследовали меня все годы того чтения, о котором мы говорим. 
 
Говорим ли мы о поэзии?
 
Конечно! Поэзия – здешняя, ограничимся сейчас ею – была совершенно отдельным культурным кодом, поскольку мы, возможно, не вполне отдавая себе в том отчёт, переживали в 70-х, с моей точки зрения, кризис отечественного романа. Не случайно тогда умирали толстые журналы (кроме «Иностранки»), и не случайно сам- и тамиздат актуальной прозы практически ограничивался несколькими именами, в частности, Домбровским. 
 
Поэзия же, на фоне этого некоторого прозаического, на мой взгляд, угасания (разумеется, были Венедикт Ерофеев, Аксёнов, Алешковский – их значения никто не отрицает!), напротив, расцвела: один из примеров, моментально возникающих в голове, – стихи Ольги Седаковой…
 
Что касается Евтушенко и Вознесенского – когда я в той или иной компании проявлял свое недостаточно глубокое знание ими написанного, это вызывало улыбку, мне, скорее, не верили, но – никто не тыкал меня носом: «Как, ты не читал?!».
 
Бродский – для людей, условно, моего круга – всё-таки был «ширпотребом». Интеллигентным, антисоветским, но… Мне лично всегда была ближе Седакова. 
 
Если ту же мысль спроецировать на Хармса с Введенским – «Седаковой» для меня был и остается Введенский. 
 
А Олейников, Заболоцкий?
 
Оба важны, безусловно. Только Заболоцкого, увы, я прочитал довольно поздно (ограбив себя и обеднив). Могу объяснить, почему: Заболоцкий стал публикуемым при советской власти, а как великолепно сказал Бродский в «Азиатских Максимах» – «если не секретно, значит не действительно».
 
Текст как текст и текст как информация. Что для вас было первостепенным?
 
Кроме казуса с Кузминым (это отдельная вещь) и моих подпольных исторических штудий (я занимался историей некоего человека), чтение для меня в первую очередь было работой с информацией, а не с текстом. Я в тексте находил информацию, и, видимо, большинство текстов, с которыми я имел дело, было таким. Текст как текст, как художественная ценность, попадался мне крайне редко: Оруэлл («1984», разумеется, но и другие вещи), Домбровский («Факультет ненужных вещей») – первое, что приходит сейчас в голову. Превалировала все-таки информативность. Даже в религиозных текстах. Я компенсировал дефицит информации. 
 
Когда началась перестройка, хлынул безбрежный поток текстов, самых разных. Но я уже резко сократил свое чтение, в особенности – больших по объему произведений. Мне казалось тогда, что я уже, прочитав Гроссмана, Солженицына, всё знаю и ничего нового для себя в плане информации не получу. 
 
Вы уже несколько раз, в той или иной форме, упомянули Солженицына. А Шаламов?
 
Безусловно, я должен был прочесть «Колымские рассказы» сразу же, как только такая возможность появилась. Но я отложил. Опять же – потому, что это не документы в чистом виде. Когда прочёл, уже ближе к 2000-м, – конечно же, обнаружил там и мощную литературу, и много чего еще. Действительно – откровение. 
 
Вообще, 15-летие моего интенсивнейшего чтения (условно, с 71-го по 86-й) меня, как это ни странно звучит, не приучило, а разучило читать. Приступив к чтению без читательских навыков и своего вкуса, я сразу же поглотил весь, скажем так, мейнстрим культурного антисоветского андеграунда, а потом стал читать, в основном, фельетонную литературу, поскольку, во-первых, было лень искать что-то другое, а во-вторых – я не верил в то, что это «другое» обеспечит мне какую-то информационную новизну. 
 
Трагедия, на самом деле. Я отказывался от ставшего доступным чтения и упустил какие-то классические вещи, без которых не существует культурного сознания, способности воспринимать текст в его полноте. В результате – не принимаю сегодня массу вполне необходимых произведений: мне трудно. 
 
Прочитанное же мной в 70-е годы четко отражало ситуацию, в которую я был загнан. Возможностей библиофильства (деньги, связи и т. п.) у меня тогда не было. Я пользовался литературой, находившейся, грубо говоря, в «свободном плавании»: что ко мне «приплывало», то я и читал. 
26 августа 2013
Борис Беленкин: «Годы интенсивнейшего чтения разучили меня читать»

Похожие материалы

25 января 2013
25 января 2013
К 50-летию написания одного из самых недооценённых произведений в истории советской литературы – рассказа «Искупление» Юлия Даниэля, Urokiistorii публикуют интервью с сыном писателя – историком Александром Даниэлем, и критический разбор произведения.
9 апреля 2012
9 апреля 2012
Немецкий политолог и социолог Вольфганг Краусхар о протестах в Германии, повлиявших на развитие и современное состояние немецкого общества.
23 января 2013
23 января 2013
«Уроки истории» публикуют методические материалы по обществознанию (права человека, диссидентское движение, нацистский оккупационный режим на территории СССР), разработанные учителями школы «Муми-тролль».
24 июня 2014
24 июня 2014
26–27 июня в Москве проходит международная конференция «Самиздат: эпохи, тексты, судьбы».

Последние материалы