Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
25 января 2013

Александр Даниэль: «Ответственность не даётся сверху, взять её – наша задача»

Источник: os.colta.ru
Александр Даниэль. Источник: os.colta.ru

К 50-летию написания одного из самых недооценённых произведений в истории советской литературы – рассказа «Искупление» Юлия Даниэля, Urokiistorii публикуют интервью с сыном писателя – историком Александром Даниэлем, и критический разбор произведения. В данном материале Александр Даниэль рассказывает о замысле и воплощении рассказа «Искупление» и о тех вопросах, которые возникают после его прочтения – разграничении вины и ответственности, отношению к доносчикам в диссидентском сообществе.

Предыстория написания. Вольский и Хмельницкий. Смысл «Искупления»

Однажды, в середине 1970-х, у нас с отцом был на эту тему длинный разговор. Началось с того, что я спросил его, был ли связан сюжет «Искупления» с разоблачением Сергея Григорьевича Хмельницкого как секретного сотрудника «органов». Первое, что сказал на это Юлий Маркович – что между историями Вольского и Хмельницкого есть принципиальная разница: герой «Искупления» не был доносчиком, не был сексотом. А Хмельницкий был.

Отец знал об этом задолго до скандала вокруг Кабо и Брегеля. Точнее – догадывался. Он познакомился с Хмельницким в конце 1940-х; а примерно в 1952 Хмельницкий рассказал ему про то, что его вербуют в сексоты. Рассказал в модальности «истории о третьем человеке»: «один мой знакомый…» и так далее. Но отец догадался, что Хмельницкий говорит о себе. И где-то даже говорит в интонации вопроса, словно просит совета. Юлий Маркович ответил ему, что, наверное, прежде всего рассказал бы об этом тем людям, за которыми ему бы велели следить; по крайней мере, попытался бы намекнуть. А в дальнейшем – постарался бы уклониться от сотрудничества; отговорки всегда можно найти.

Но С.Г. рассказал не всю правду: он не сказал, что его (то есть, «одного знакомого») уже давно завербовали и что на его совести уже, как минимум, двое. Об этом Ю.М. узнал лишь через несколько лет – от Синявского (я не уверен, что Синявский знал имена конкретных жертв, но о том, что Хмельницкий стал сотрудничать с МГБ еще в 1940-е – знал).

С.Г. был очень колоритной личностью: умница, эрудит, чрезвычайно артистичный человек. И – замечательный поэт; моего отца его стихи всегда восхищали, даже после того, как отец узнал о его отношениях с МГБ.

А когда это знание стало всеобщим достоянием, и Хмельницкого подвергли остракизму, у отца было двойственное чувство. С одной стороны, он не хуже самого Хмельницкого знал, что обвинения против него справедливы и что возмездие – отторжение от общества – заслужено. С другой стороны, он постоянно искал – для Сергея и за Сергея – какой-то возможности, какого-то шанса вернуться к нормальной жизни. Он видел этот шанс в принятии им своей вины. Не в оправданиях, не в защите (а Хмельницкий после скандала на защите диссертации именно эту линию поведения принял в объяснениях с друзьями – он оправдывался, защищался, что-то признавал, что-то отрицал), а в принятии вины, в искуплении. И вот эти постоянные размышления, – об иудином грехе, о вине и об искуплении, о всеобщей ответственности за недавнее прошлое, об остракизме как форме коллективного ухода от этой ответственности – трансформировались в литературный сюжет. Поэтому, хотя эта повесть и не о Хмельницком, она во многом рождена его историей.

Отец в этом разговоре сказал мне, что «выбор Виктора Вольского» виделся им как своего рода подсказка для Хмельницкого: «вот так ему следовало бы поступить». Хотя Ю.М. и знал, что Хмельницкий так не поступит.

Но, как это всегда бывает, в литературе всё поменялось. Ведь история сексота, который почувствовал свою вину за содеянное, тривиальна. А вот история человека, который сам ни в чём не виноват, но берёт на себя всеобщую вину – это мысль более сильная, это мысль о личной ответственности за прошлое. Впрочем, не знаю, так ли важно здесь слово «прошлое». Возможно, надо говорить о личной ответственности за страну, а это включает и ответственность за прошлое. В другой повести Ю.М., «Говорит Москва», День открытых убийств происходит в настоящем, «здесь и сейчас». И опять главный герой принимает ответственность на себя. Быть может, это первое в советской литературе произведение, где так внятно ставится вопрос о гражданской ответственности (об этом, кстати, писал Борис Шрагин в своей статье о творчестве Юлия Даниэля). И в этом плане прошлое и настоящее для автора (и для его героев) неразделимо.

(К слову: главную идею повести «Говорит Москва» – идею Дня открытых убийств – подсказал Ю.М. не кто иной, как Сергей Хмельницкий. Таким образом, тень Хмельницкого так или иначе присутствует в обеих повестях Николая Аржака).

Впрочем, Виктор Вольский говорит не об ответственности, а о вине – с моей точки зрения, большая разница. Где пролегает граница между виной и ответственностью? Лично я понимаю эту проблему так: вина вменяется человеку кем-то или чем-то – государством, обществом, законом, Богом; за ней следует наказание (в одной традиции) или покаяние (в другой). А вот «вменить» человеку ответственность никто и ничто не может: ответственность человек берет на себя сам. Если это ответственность гражданина за то, что происходило или происходит с его страной, то она называется гражданской ответственностью. Гражданская ответственность требует не покаяния, а делания, подвижничества, того, что в христианской традиции именуется искуплением. Христос взял на себя грехи человечества, не потому что был в чем-то виноват, а чтобы искупить их.

Трагедия героя «Искупления», на мой взгляд, в том, что он говорит об ответственности, но ощущает ее как вину. Интересно, для автора повести эти два понятия тоже не различались? Теперь уже не спросишь…

Доносчики и сексоты

Мне кажется, что среди доносчиков, завербованных МГБ, большинство – это несчастные, запуганные, сломленные люди. Конечно, бывали и другие: мы знаем о литературоведе Я. Е. Эльсберге, о композиторе А. Л. Локшине – про них говорили, что они находили в доносах своего рода эстетическое удовольствие. Впрочем, за недостатком информации не берусь судить; о Локшине, например, также говорят (и пишут), что он вообще не был стукачом, а пал жертвой чекистской «операции по дискредитации», которая должна была прикрыть истинного сексота.

Хмельницкий – это, по-моему, промежуточный случай. Мне кажется, что Терц, описывая его в «Спокойной ночи!», несколько перегнул палку. Он сделал из своего героя этакого демона, почти инфернальную фигуру. Уж не знаю, много ли было в С.Г. инфернального, но по моим воспоминаниям в нем было больше литературы, даже литературности (не скажу – «литературщины», он был человек со вкусом), театральности некоторой. Ничего демонического я в нём не помню. Впрочем, я же был пацаном, когда отношения прервались. Взрослые же вспоминали, что в быту, в отношениях «Сережа был трусоват», удара не держал. Может быть, это свойство и сыграло роль в его катастрофе, а не мифический демонизм? Прищучили его на каких-то вольнодумных речах, то ли на анекдоте антисоветском, – и поставили перед выбором: или в лагерь, или работай на нас (так он сам рассказывал в 1964, и это похоже на правду). Таких случаев было много: кто-то отказывался и шел в лагерь, кто-то находил возможность под каким-нибудь предлогом увильнуть от сексотства. А кто-то – соглашался и начинал «сотрудничать».

«Особость» случая Хмельницкого – не в том, что С.Г. испугался и сломался. В конце концов, мало кто бы на его месте не испугался; а что сломался – так под давлением же! Хуже то, что, судя по всему, со временем он начал искать – и находить – в сексотстве вкус, эстетику, поэзию «тайного служения», тайной власти над людьми, власти, доступной лишь избранным. Не из идейных соображений, упаси Господь – для этого он был слишком умен, – а именно из эстетико-философских, подверстывая под свой испуг что-то вроде доморощенного ницшеанства десятого разведения. Это у него и в стихах кое-где проскакивает. И именно что не изначально наслаждался даром своего негодяйства, как Эльсберг, а научился находить в доносительстве эстетическое удовольствие со временем. (Хотя кто знает, какой путь прошел Эльсберг, перед тем как стать законченным мерзавцем?).

Вот эта потеря нравственной ориентации и есть самое страшное. Одно дело, когда человек пишет доносы по принуждению и сам себе говорит при этом: «Я – подлец». И совсем другое – когда он утешает себя соображениями типа: «я человек особой судьбы, мне можно то, что обычным людям нельзя». Хмельницкий окончательно сломался, я думаю, не тогда, когда стал сотрудничать, а тогда, когда начал искать и находить для себя оправдания. Думаю, что в конце концов он убедил себя в том, что не очень-то и виноват: именно эта интонация звучит в его ответе на «Спокойной ночи!». Он искренне обижен тем, что Синявского считают героем, а его, Хмельницкого, банальным стукачом, – а ведь оба были сексотами. И так же искренне забывает при этом, что он-то добросовестно «разрабатывал» по заданию МГБ студентку филфака, француженку Элен Пельтье, а Синявский в это же время ее спасал, рискнув разыграть с чекистами «двойную» игру, смертельно опасную для него.

Отношение к «сексотам» в среде инакомыслящих и диссидентов 50-70-х гг.

Сталинская эпоха – это эпоха чудовищного страха. Но и в эту эпоху разные ситуации неразумно было бы мерить одною мерой. Одно дело, когда человека «раскалывают» на допросе, и он на кого-то «дает показания». Разумно ли и честно ли называть такого человека «доносчиком»? Другое дело – когда человека склоняют к сотрудничеству, запугивая или соблазняя, дают ему кличку, заставляют писать рапорты (случай Хмельницкого). Он – «сексот», секретный сотрудник, «агент на связи», это другой уровень вовлеченности во зло. И совсем третье – когда человека никто не заставляет, а он сам, из корысти или энтузиазма, инициативно пишет донос в «органы». Здесь уже нет смысла говорить о «вовлеченности во зло», такого доносчика никто не вовлекает, он сам – зло.

И, конечно, для разных эпох счёт тоже разный. Для 1930-х – один, для 1940-х другой, для более поздних времен, для 1950-х и начала 1960-х – третий, для диссидентской эры – четвертый. В той или иной степени страшно бывало всегда, я видел людей, которые уже в сравнительно вегетарианские времена испытывали на допросах в ГБ приступы совершенно иррациональной паники. Но это уже был все-таки именно что иррациональный страх: ну, что такого им могли сделать – ни расстрел ни лагерь за отказ от сотрудничества им уже, как правило, не грозил.

Если вернуться к коллизии, описанной в «Искуплении», то я хотел бы напомнить – это Москва начала 1960-х, никакого диссидентского сообщества еще нет. Герои повести, – инакомыслящие, антисоветчики, либеральная интеллигенция, кто угодно, – но не диссиденты.

Посмотрите эпиграф к «Искуплению»Я соглядатай между вами, Я слушаю, когда в тревоге Вы рассуждаете о ванне, О домработницах, о Боге. О, милые, и я такой же, Интеллигентен и тактичен, Но вот – рванет мороз по коже И на полях наставит птичек. И я предам вас, я предам вас! За что? За то, что в час вечерний Случайно вспомню я про давность Вражды художника и черни. Илья Чур «Товарищам интеллигентам».. Автор как бы заранее дистанцируется от сообщества, о котором пишет и к которому, без сомнения, принадлежит. «Я – такой же как вы; но все-таки я другой». Любая масса склонна к стереотипным реакциям, то есть, к конформизму (остракизм, которому подвергают в повести мнимого стукача – это, конечно, конформистская по сути реакция), либеральная интеллигенция – не меньше любого другого сообщества. А художник не может, не должен быть солидарен со стереотипом.

Диссиденты тоже были сообществом, и в качестве сообщества тоже не были совсем уж чужды своего рода диссидентскому конформизму, как ни странно звучит это словосочетание. И стереотипные реакции, и нормативная этика, и жесткие поведенческие установки, включая безусловное осуждение «падших» – все это было, хотя и в меньшей степени, чем в обществе, описанном Аржаком. (Впрочем, и в «Искуплении» есть персонаж, отказывающийся присоединить свой голос к общему хору – писатель Игольников). Но все-таки, мне кажется, среди диссидентов было относительно больше людей, для которых единственной авторитетной инстанцией была их собственная личная совесть. А, может, их и не было больше – но именно такие люди задавали в этом сообществе тон.

Я никогда не забуду один разговор. Дело было осенью 1973 года: процесс Петра Якира и Виктора Красина, их сотрудничество со следствием (включавшее обширные показания на десятки людей), постыдное «раскаяние» на суде, пресс-конференция по телевидению, где они осуждали свою – и других – диссидентскую активность. И, в качестве честной платы, смехотворные приговоры от КГБ – ссылка одному в Калинин, другому в Рязань. Ясное дело, все вокруг этих двоих презирают и осуждают. И я, молодой ригорист, вполне склонный к этому самому диссидентскому конформизму, тоже осуждаю и презираю.

И вот, в разгар этого всеобщего презрения, захожу я по каким-то диссидентским делам к Татьяне Михайловне Великановой. А она мне между делом и говорит: «Вот, на днях собираюсь сьездить к Пете в Рязань». У меня глаза на лоб полезли: «Как? К Петру? Он же негодяй, предатель. И Вы к нему поедете? Как можно?». А Татьяна отвечает: «Может, и нельзя – а я всё-таки съезжу». Да, а разговор происходит при старших Таниных детях, Наташе и Феде, еще более молодых, чем я, и, соответственно, еще больших ригористах. И, естественно, они согласны со мной, а на нее накидываются: «Мать, да ты что? Ты к кому это ехать собралась?». А она очень спокойно и безо всякого пафоса отвечает: «Говорите, что хотите – а я всё-таки поеду».

Я этот разговор навсегда запомнил. Вот общественная риторика, а вот живой человек, Таня Великанова, которая не может быть «как все», а может быть только самой собой.

Так что «все правильно, все справедливо»: масса реагирует по шаблону – в сущности, по тому же либеральному трафарету, что и герои «Искупления». Помните «банду трафаретчиков» – когдатошних приятелей Виктора Вольского? Или, еще более выразительных «персонажей»: фигуры на рекламных щитах, изрекающие банальные истины, цена которым – та же что и сообщению, что от Москвы до Сочи – три с половиной часа полета?

А полноценные люди реагируют так, как считают нужным реагировать они сами. Каждый по-своему.

Записал Сергей Бондаренко

25 января 2013
Александр Даниэль: «Ответственность не даётся сверху, взять её – наша задача»

Похожие материалы

23 мая 2016
23 мая 2016
Во времена моей бабушки решение о создании семьи не принимали скоропалительно, и у большинства молодых людей свадьбе предшествовали годы знакомства. Например, Доильницыны Галина Степановна с Борисом Григорьевичем были знакомы со школьных лет. Но влюбленность началась, когда Галине было 17, а Борису – 18.
7 апреля 2015
7 апреля 2015
8 апреля в Мемориале состоится показ документального фильма «Тайный путь "Доктора Живаго"» (реж. Герольд Хофманн, Германия). К истории тайного вывоза рукописи Пастернака из Советского Союза и публикации первого издания итальянским издателем Джанджакомо Фельтринелли urokiistorii публикуют рецензию на книгу Карло Фельтринелли о своём отце.
29 апреля 2014
29 апреля 2014
К 120-летию со дня рождения Н. С. Хрущева, прошедшему практически незаметно, УИ публикуют отрывки из некролога, напечатанного The Times 13 сентября 1971 года.
17 января 2014
17 января 2014
Об увлечении футболом великого русского писателя Варлама Шаламова приходилось слышать и раньше. Недавно опубликованные воспоминания Сергея Гродзенского добавили несколько недостающих деталей. Разумеется, Шаламов – болельщик московского «Спартака».

Последние материалы