Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
22 августа 2012

Герд Кёнен. Чем был коммунизм? / Главы из книги

В. Токарев. Выспление Ленина. 1960. Источник: os.colta.ru

Немецкий историк Герд Кёнен рассматривает коммунизм как одну из величайших тенденций своего времени и пытается исторически осмыслить его с этой точки зрения. Как и почему удалось коммунистам, несмотря на историческое поражение, оставить такой глубокий след во времени и пространстве? По согласованию с автором, urokiistrii публикуют первые две главы книги «Чем был коммунизм?» (2010).

Чем был коммунизм?

Тот, кто сегодня пишет о коммунизме, должен безусловно принимать во внимание и последние два десятилетия посткоммунистических общественных образований. Ещё более: он не должен упускать из вида, что глобальный капиталистический кризис 2009-го года и коллапс «реального» социализма в 1989-ом году имеют внутреннюю связь между собой; вопрос только – в какой степени?

Достаточно последовательным представляется тезис, выдвинутый Эриком Хобсбаумом (Eric Hobsbawn) в 1994-ом году, в его обзоре эпох (Age of Extremes), где он пишет: «Одна из ироний упомянутой эпохи заключается в том, что долгосрочным результатом Октябрьской революции […] было спасение своих же антагонистов, как в войне, так и в мирное время». Социалистический лагерь вынудил западный капитализм реформироваться и вводить, в противовес самопожирающей рыночной экономике, элементы планирования и социального равенстваEric Hobsbawm, Das Zeit der Extreme. Weltgeschichte des 20. Jahrhunderts [Эпоха крайностей. Всемирная история ХХ в.], Мюнхен, Вена, 1995, С. 22f.. Относительная стабильность мировой системы в период «холодной войны» создала саму возможность беспримерного «золотого века» послевоенных десятилетий, в течении которых любое общественное развитие получило резкое ускорение – до того момента, когда в 1980-тые годы неолиберальный поворот Маргарет Тетчер и Рональда Рейгана не обозначил глобальный кризис отношений, первой жертвой которого, разумеется (парадоксально) стал Советский Союз и его партнёры по социалистическому лагерю. Саморазрушение же Запада и всего капиталистического мира после этого не заставит себя долго ждать – в форме взрыва, направленного либо вовне, либо внутрь себя.

То, что в 1994-ом проявляло себя как позднемарксистское упрямство, сегодня можно рассматривать как пророчество. Только при этом Хобсбаум не желает рассматривать моральную деградацию и крайние прявления террора коммунистичеких режимов в качестве глубинных внутренних причин их социально-экономических бед. Вместо этого он делает акцент на досадной узости кругозора бывших партийных интеллектуалов. При такой близорукости Хобсбаума, вся его конструкция «Столетия крайностей» выглядит неубедительной. Так как именно коммунизм относится к решающему и в то же время наименее понятому аспекту истории этой политико-экономической глобализации, о которой идёт речь.

Без понимания коммунизма, его динамического мощного начала и слабого финала, невозможно понять невероятную живучесть и способность к саморазвитию его, сотню раз приговорённого к смерти, антипода – народно-капитализтического западного общества и, напротив, закрыть вопросы коммунистического движения и его истории. Недостаточно процитировать Клода Лефорта, который писал: «Коммунизм принадлежит прошлому, но вопрос коммунизма, однако, остаётся в центре внимания нашего времени»Claude Lefort, Complications. Communism and the Dilemmas of Democracy [Сложности. Коммунизм и дилеммы демократии], Нью-Йорк, 2007.. При этом речь идёт как об условиях для действительной демократии, так и для тоталитарной власти, индивидуальной автономии или коллективного принуждения. Речь идёт также о «социальном вопросе», соотношении рынка и планирования, национализма и интернационализма – даже если упоминать только традиционный круг вопросов.

Ничто не исчезло и ничто не решено окончательно. Мы живём в непрерывности одной и той же человеческой истории, которая, как и мы сами, является внутренней и внешней принадлежностью этой планеты, это же, самое позднее, с 1989-го года, можно сказать и о «внутреннем мире капитала»Peter Sloterdijk, Im Weltinnerraum des Kapitals. Für eine philosophische Theorie der Globalisierung [Во внутреннем мире капитализма. К философской теории глобализации]. Франкфурт-на-Майне, 2005..

Дистанцию между эпохами, которой закончился «короткий 20-й век», оглядываясь назад, едва ли можно преувеличить. Так спокойно и бесшумно, как советская супердержава, не сходила с исторической сцены ещё ни одна мировая суперсила. При этом она не была ни побеждена, ни ликвидирована, и её коллапс произошёл в разгар внутренних реформ и внешней разрядки, в наиболее мирный для Европы и всего мира период 20-го столетия. Ещё летом 1989-го, когда в Польше прошли первые полусвободные выборы и беженцы из ГДР штурмовали границу Венгрии, никто из обществоведов и политиков не мог и предположить, что «супердержава Востока» и её союзники по «соцлагерю» через каких-то два года перестанут существовать. И никто из тех, кто в июне 1989-го года в режиме реального времени наблюдал по телевизору (начало эпохи CNN) кровавый разгром демократического движения в Китае на площади Тяньаньмэнь, не мог поспорить, что Китайская народная республика под руководством продолжающей господствовать автократичной коммунистической партии решительно «пойдёт по пути капиталистичеккого развития» и через каких-то пару десятилетий станет (говоря языком Мао) мощным мотором капиталистической глобализации.

При этом ещё более впечатляющим и требующим объяснения в исторической ретроспективе является феномен самого возникновения и неудержимого развитя СССР, который, как птица феникс, возродился из пепла Первой мировой войны и последующей революци 1917-го, закончившейся гражданской войной, на основе развалившейся многонациональной державы. Аналогично тремя десятилетиями позже восхождение Китайской народной республики под руководством Мао Дзедуна, а также целого ряда территориальных коммунистических образований, от Югославии Тито, Вьетнама Хо Ши Мина и Кубы товарища Кастро, до Камбоджи при красных кхмерах. Номинально вершиной роста «мирового социалистического лагеря» можно назвать 1980-й год, когда на политической карте всех континентов мира были отмечены 22 социалистические «народные демократии», в которых проживало в общей сложности чуть менее одной трети населения планеты. Практически в каждой стране мира к тому времени была большая или маленькая коммунистическая партия, а зачастую – и более одной. В общем и целом, вышедшее из Москвы в 1919-ом году «мировое коммунистическое движение», является самым большым и успешным массовым движением 20-го столетия. И несмотря на все повторяющиеся расколы, внутренние противоречия и межгосударственные разногласия, оно имело до последнего времени ярко выраженный интернациональный характер, что не имело ранее аналога в истории, даже если это и казалось обманчивым.

Сегодня от этого ничего, или почти ничего, не осталось. То, что в первых десятилетиях 21-го века мы наблюдаем в качестве правящих или оппозиционных партий – от Китая до Северной Кореи и Кубы, от Непала до Индии, Вьетнама или Северной Африки, Франции или Италии, России или Белоруссии – является лишь мутациями исторического типа, которые едва ли можно привести к одному знаменателю. Несмотря на все кризисные симптомы и очевидную несправедливость капиталистической мировой экономики, мы не наблюдаем признаков усиления мирового коммунистического движения. То тут, то там предпринимаемые попытки выкроить из старых и новых теорем «обновлённый социализм 21-го века», далеко не продвинулись, да и так называемое движение антиглобалистов (по многим причинам) показывает меньшую склонность идти по пути потускневшего интернационала 20-го столетия, включая «Триконтинентальную конференцию» 1960-х в Гаване.

При этом как раз монолитное (идиологически, политически, дисциплинарно) единство является наиболее удивительным и нагоняющим страх свойством коммунистических партий. А главной темой «литературы ренегатов» была несравненная сплочённость этого воинственного товариществаСогласно образу авторитетной в Германии книги Михаэля Рорвассера: Michael Rohrwasser, Der Stalinismus und die Renegaten. Die Literatur der Exkommunisten [Сталинизм и ренегаты. Литература бывших коммунистов], Штутгарт, 1991.. Вне революции и партии (по их мнению) не было ни жизни, ни блага. В таком тоне Иньянцио Силоне (Ignazio Silone), Артур Кёстлер (Arthur Koestler), Манес Шпербер (Manes Sperber) и многие другие описывали свой разрыв с партией и мировым коммунистичексим движением, которое наносил всё новые удары и «отвергало своих детей» или пожирало ихСм. неизменно впечатляющие свидетельства Вольфгана Леонарда: Wolfgang Leonard, Die Revolution entlässt ihre Kinder [Революция отвергает своих детей], Кёльн, 1955 (репринт 2005). .

Однако когда это мировое движение в 1989-ом году достигло своего исторического предела, то, как из головы Зевса, из компартий Востока, Запада и Юга за одну ночь родились многочисленные противоречивые и расходящиеся друг с другом или непримиримые между собой тенденции и новообразования. Бывшие коммунисты превратились в левых или правых социал-демократов, безыдейных автократов и технократов, маниакальных шовинистов и махровых антисемитов, неоимперских геополитиков, «возрождённых» христиан, обращённых мусульман, фундаменталистов всех конфессий и национальностей, пацифистов и террористов. Только истинных компартий и их старых закалённых кадров практически больше нет.

Естественно, такая значительная дифференциация мировоззрений происходила уже длительное время в недрах самих партий, государств и обществ. Однако последствия таких внезапных метаморфоз, скорее всего, неоднозначны. Доказывает ли более или менее добровольный уход коммунистических партий и социалистических государственных образований с политической арены их способность к самоосмыслению и саморевизии – или доказывает как раз обратное? Были ли первоначальные настойчивые гражданские движения снизу, от советских диссидентов до польской «Солидарности», или, напротив, генеральный секретарь КПСС Михаил Горбачёв и его проект «Перестройки» сверху ядром событий 1989-го года? Можно ли охарактеризовать эту цепь драматических, однако относительно ненасильственных падений как «революции» – или речь идёт о хаотичной череде «инволюций»? Как соотносится с этой картиной пример освобождённого капиталистического взлёта в КНР под руководством реставрированной коммунистической партии после 1989-го года?

Всё это остаётся открытым для интерпритаций, которые, в свою очередь, зависят от того, как оценивается историческая роль коммунистических партий, государств и социальных формаций на протяжении «своих» 75-ти лет, от 1917-го года до перестройки, и их ментальные и социально-экономические последствия и наследия.

Разногласия и споры, разгоревшиеся при исторических исследованиях коммунистических партий, не были разрешены событиями 1989-го года; с расширением базы источников, а также после частичного открытия советских и восточно-европейских архивов, как и выборочного доступа к китайским государственным и партийным документам с 90-х годов, они могут лишь стать предметом более детальных и обоснованных дискуссий. Исследования, число которых постоянно увеличивается в последние два десятилетия, существенно уточнили и скорректировали картину истории этих стран и партий.

Разумеется, русские, китайские, вьетнамские или кубинские историки по-прежнему имеют весьма ограниченные возможности расширять критическое русле своих исследований, так, как бы им хотелось; и насколько им это, несмотря на противодействия, удаётся, настолько же им затруднительно найти в собственной стране возможность быть услышанными. Зачастую такие исследования (как и раньше) возможно вести лишь обходными путями, через западные университеты, издательства или фонды – что, в свою очередь, подтверждает навешанный на них ярлык очернителей. Власти предержащие сегодняшней России или Китая, даже если они и в известной степени дистанцируются от коммунистического наследия, однако на уровне дискурсов вырабатывают такие формулировки для описания сталинского или маоистского периодов своей истории, которые, словно каноны школьной программе, ни в коем случае нельзя нарушать.

Таково фатальное положение вещей, чьё историческое значение невозможно переоценить. На момент развала социалистического лагеря в 1989-ом году, все более или менее достоверные знания о прошлом и настоящем соцлагеря были сконцентрированы в лагере противника, от основополагающих причин прошлых событий до социально-экономических данных о современности. Эта известная недостаточность научного самоописания и фактических знаний о собственном обществе и «внешнем» мире не была результатом государственной цензуры или режима секретности в отношении учёных, пеблицистов или простых граждан, а была результатом многолетней систематической дезинформации и самообмана политбюрократов, а также их плановых отделов, органов безопасности и идеологического аппарата.

Как всегда, результатом многолетних международных научных исследований коммунистических государств, партий и обществ 20-го столетия является прямо-таки угрожающе огромное количество научной и информационной аналитики, описаний и интерпритаций на многих языках мира. Как минимум, об основных вопросах и последствиях истории сталинизма, которая, согласно многим и небезосновательным точкам зрения, и поныне остаётся в центре исторических исследований, можно сегодня дискутировать на совсем другом уровне, чем ещё двадцать лет назад. Однако в истории социалистических стран остаётся ещё много «белых пятен» (как выразился в своё время Михаил Горбачёв), особенно Китай, который до сих пор постигнут лишь в общих контурах. Нерешённым остаётся «только» лежащий на поверхности вопрос, в чём заключается глубокая историческая логика всех этих режимов с их циклами начальной динамики, напряжённого террора, моральной усталости и постепенной самоликвидации, если «реальный социализм», а вместе с ним и мировое коммунистическое движение, вопреки всем ожиданиям их друзей и врагов, оказались переходящим историческим феноменом.

Коммунизм как исторический феномен

Итак, чем же был коммунизм? И был ли он вообще? Речь идёт, естественно, не о существовании этого «имеющего место быть» названия, а о том, насколько те реальные политические движения, поднявшие это название на свои знамёна, соответствовали ему. Можно ли вести о них речь, как об общем историко-политическом явлении? При всех сомнениях, подпитанных в особенности тем, что мы имеем дело с многочисленными, враждебными друг другу национал-коммунизмами, включая имевший неоимперскую ориентацию Советский Союз, имеется два основания вести речь о коммунизме в целом.

Во-первых, речь идёт о коммунистических партиях, как о партиях действительно «нового типа», на что они реально претендовали и предписывали себе при своём образовании во времена «третьего интернационала». К тому же, несмотря на различные формы партийной диктатуры или государственных устройств «реального социализма», а также формы экономики, не всегда соответствующие номинальной доктрине, как это выглядело в глазах их друзей и врагов, они все в большой степени находились по давлением принятого однажды в слепом подражании решения. Тем не менее, описанию поддаются типология и характерология, которые придают коммунизму системный характер, в отличии от других всемирных политических феноменов, таких как «фашизм» и «либерализм».

Во-вторых, говоря о коммунизме своего времени, имеются в виду совершенно определённые последовательности исторических событий, которые были условиям и ускорением друг для друга, образуя при этом общий исторический цикл. Без основообразующих событий русской революции, точнее сказать: без захвата власти большевиками и образавания ими Советского Союза как воображаемой «Родины всех трудящихся» было бы затруднительно создание Коммунистического интернационала как «Всемирной партии пролетариата» с центром в Москве, региональными бюро и национальными секциями по всему миру – в крайнем случае, многочисленными социал-радикальными партиями и группами разного толка. Без Московского Интернационала и наличия Советского Союза как «глубокого тыла» было бы также трудно вообразить и последующие возглавляемые коммунистами революции 20-го столетия, по крайней мере, в тех формах, которые они, в конце концов, принимали. Все важнейшие коммунистические партии и значительные исторические вожди, от Иосипа Броз Тито и Хо Ши Мина до Мао Дзэдуна, в большей степени, чем они позднее утверждали, были образованы и сформированы этой мировой партией большевиков. То, что освобождение от московских деректив в конечном итоге было условием их победы, ничего не меняет, так как они могли действовать только в рамках системы мира, образовавшейся в результате действий Советского Союза и его Красной Армии, который, в конечном счёте, и дал им возможность утвердиться.

Ключевое событие захвата власти большевиками в такой форме, опять же, могло произойти только в России, а не в Германии, во Франции, или где-либо ещё. И при этом даже в России всё буквально «висело на волоске». Чрезвычайно показательным является ленинское стремление в решающие октябрьские дни 1917-го, «здесь и, непременно – сейчас», на свой страх и риск, под прикрытием военного комитета Петроградского совета, управляемого Троцким, и якобы в условиях угрозы контрреволюционного мятежа захватить государственную власть. Без этого исторического момента, без столь настойчивого вождя большевиков с их бросающимся из стороны в сторону центральным комитетом, такой возможности, ни в тот год, ни в последующие десятилетия больше бы не было. «Судьба русской, да и мировой, революции зависит от двух-трёх дней борьбы»Ленин, «Советы восставшим», в: Ленин, Работы. Том 26, с. 168..

Многое говорит о том, что Ленин был абсолютно прав в своей интуитивной оценке. Это было, вероятно, единственное в своём роде window of opportunity (открывшееся окно), которое открылось на мгновение и в любое время могло захлопнуться – вскоре после Учредительного собрания в ноябре 1917-го года, которое должно было принять Конституцию и образовать коалиционное правительство. В любом случае не было никаких видимых оснований, почему бы Россия после всех заблуждений не могла прийти, долго или коротко, к восстановлению государственных институтов, земельной реформе и введению смешанной экономики, не смогла бы возрадиться в качестве федеративной республики или конституционной монархии. Как многонациональная империя, при этом, конечно, она должна была бы развалиться, что и произошло в 1917/18 годах и вновь повторилось в 1991/92, и долгое время не смогла бы снова достигнуть статуса супердержавы первого ранга.

Подобные сомнительные, псевдоисторические соображения имеются всегда – они заостряют взгляд на подвижности и причинной открытости исторической ситуации, на просторе для решительных политических действий в той ситуации, в которой все имеющиеся противодействующие силы (как внутренние, так и внешние) взаимно нейтрализуются в рамках данного исторического момента. Они способны прояснить и собственно основания действий акторов, в данном случае, победоносных большевиков – и их мотивы, которые для них самих не всегда были ясны.

То, что, по Гельмуту Фляйшеру, никакой другой «исторический переворот, не сопровождал факт собственного свершения таким числом исторически-необходимых обоснований и одновременно столь массовой мистификацией»Helmut Fleischer, „Lenin historisch lesen“ [Читая Ленина исторически] // Jahrbuch für historische Kommunismusforschung, 1994, C. 179 – 188, цитата со с. 179., как то делали большевики в ходе захвата власти, побуждал многих историков искать историческое место современного коммунизма в идейно-исторической непрерывности. Почти все старые и новые общие представления истории коммунизма (как, последние работы Роберта СервисаRobert Service, Comrades! A history of World Communism [Товарищи! История мирового коммунизма], Cambridge, 2007. или Арчи БраунаArchie Brown, Aufstieg und Fall des Kommunismus [Подъём и падение коммунизма], Berlin, 2009.) обязательно начинаются с генеологии, которая прослеживается от потерянного золотого века античности или ранне-христианских представлений о рае до движения милленаризма еретиков средневековья и «Утопии» Томаса Мора, или от «Рассуждений о неравенстве» (Discour sur l’inegalite) Руссо до «Заговора равных» Гракха Бабёфа 1794 г. или европейских ранних социалистов в силовой напряжённости революций 1830 и 1848 гг. – например, Этьена Кабе и его «Путешествия в Икарию» (1840), в котором впервые возникает понятие «коммунизм». Представляется, что из этих глубин универсальной идеи человечности и был зажжён факел, перешедший далее к тому мимолётному «Союзу коммунистов», для которого Карл Макс и Фридрих Энгельс в 1848-ом году написали «Манифест коммунистической партии» – тезисы, приколоченные к воротам мировой истории. Не была ли «Народная весна» 1848-го года первой национальной и одновременно интернациональной революционной волной? И не нашли ли первые баррикады того времени своё продолжение в Парижской Коммуне 1871-го года, которая, согласно превосходному реквиему Маркса, была развитым образом демократической «Диктатуры пролетариата»?

Если поддаться внушению такой последовательности событий, то революция 1905-го года в России была лишь следующей значительной ступенью воспламенённого утопиями социализма, который, с его спонтанно образованными Советами, принял форму, хотя и потерпевшей поражение народной революци. Она, в свою очередь, была прямой прелюдией великого переворота 1917-го года, который, после короткой фазы «двоевластия», привёл к образованию первого социалистического государства и, таким образом, к свершению исторического прорыва и торжеству издавна существовавшей, едва ли не вечной идеи социализма или коммунизма – идеи, которая впоследствии распространилась далее, приняв мировые маштабы.

В этой картине иронически сходятся представления самих коммунистов о себе и своём влиянии на историю и представления большинства их критиков, включая современных историографов. Так, в исследованиях, ведущихся вплоть до сегодняшнего момента, доминируют представления о коммунизме как об уникальном историческом феномене и делаются попытки дать его окончательную интерпретацию – представив его идеократией или значительным «идео-логическим», идейно-содержательным движением, которое, словно вывернутое наизнанку, в высшей степени недиалектическое мефистофельское начало, «постоянно желает добра, вечно совершая зло».

Если мы не желаем представлять историю коммунизма как приводимую в движение внутренними мотивами idée-force, вечную идею человечества, которая, по версии «Интернационала» – «как лава, вырывается из кратера вулкана, только силой взрыва» – с учётом исторических событий и их обстоятельств, неминуемо возникают вопросы: как же тогда социалистические идеи и теории своего времени «овладели массами» и каким же образом они в итоге развились в историческую последовательность коммунистических движений 20-го столетия как явлений особого порядка? В этом контексте следует историзировать изобилие утопий и неразрывно связанное со временем и пространством производство идей. Взятые сами по себе, они не дают никаких объяснений, напротив – сами требуют объяснения. 

Нигде это так не осязаемо, как в случае с большевиками. Когда они, через три месяца после совсем не гарантированного захвата власти, переименовались во «Всероссийскую коммунистическую партию (большевиков)», они присвоили себе исторический титул, который со времён «Манифеста коммунистической партии» 1848-го года и прекращения существования краткосрочного Союза коммунистов давно исчезнувшего революционного прошлого, вышел из употребления и, таким образом, оставался вакантным – титул коммунистов.

Вопрос легитимности или нелегитимности ленинских претензий представлять себя и свою партию законными наследниками «революционного марксизма» невозможно решить чисто филологически. То, что из фрагментарного вороха оставленных Марксом записей было последовательно издано, под руководством престарелого Фридриха Энгельса и юного Карла Каутского в период 1880-х и 1890-х годов, и, посредством популяризации собственных произведений, преподнесено как первые ранние каноны марксизма, было мене, чем однозначно, и к тому же, было полностью открыто для конкретных политических умозаключений. Латентный детерминизм марксистской исторической философии и его политэкономические анализы – от «тенденции нормы прибыли к понижению», через тенденцию к «абсолютному обнищанию», и далее – к «экспроприации экспроприаторов» в ходе капиталистического кризиса и собственного движения к концентрации, могли иметь прямо противоположные политические толкования. Представление о насильственнном форсировании, исторически и без того предначертанного развития, пестуемое русскими большевиками, легко поддаётся марксистскому обоснованию, – в той же степени, в какой политики немецкой социал-демократии и французские социалисты приписываи себе настойчивое аккумулирование социального влияния и демократическое противостояние до наступления момента созревания необходимых условий для социального переворота.

В этом отношении, не было ли чистым реформизмом или оппортунистическим приспособленчеством то, что большинство как раз марксистских партий и рабочих движений, за два десятилетия до 1914-го года всё более становились на почву социально приемлемого разрешения конфликтов, чему ранее они сами так противились? Это также было выражением их претензий на социальное участие, политическое руководство и реальную власть. Их собственный, кажущийся неудержимым, толчок развития, который сделал, прежде всего, немецкую социал-демократию в 1912-ом году самой сильной политической силой немецкой империи, стоял в центре исторически беспримерной движущей силы, которая овладела центральными странами Европы и связанным с нею остальным миром, и в сегодняшней историографии определяется как мощный толчок (Great Acceleration) великого ускорения, или как время нарастающего перехода к «ультрасовременности».

Перевод с немецкого Виктора Пистера, под редакцией Натальи Колягиной

По теме:

Герд Кёнен. Пути решения. Случай Китая / Глава из книги «Чем был коммунизм?»/ urokiistorii

Герд Кёнен. Потому, что это нравилось Сталину? Размышления по поводу истолкования сталинизма Йоргом Баберовски / Osteuropa №4, 2012 г. / перевод urokiistorii

Тамаш Краус. Ленин. Социально-теоретическая реконструкция / Рецензия uokiistorii

22 августа 2012
Герд Кёнен. Чем был коммунизм? / Главы из книги

Похожие материалы

23 мая 2016
23 мая 2016
Эта работа посвящена судьбам представителей интеллигенции нашего города в 1920-х – начале 1930-х годов. Показать положение, в котором оказались эти люди, мы решили через историю профессоров Донского Политехнического Института. Власть пыталась сломить их, потому что ей казалось, что они самим фактом своего существования уже представляют для нее угрозу.
31 июля 2014
31 июля 2014
Постулат собирания земель и расширения территории для национальных движений привычнее отказа от уже приобретённого или выталкивания «нежелательных» регионов за пределы национального тела. Тем не менее, в этот тексте речь пойдет именно о втором случае.
19 февраля 2014
19 февраля 2014
Дискуссия об истории, историках и учебниках, организованная Полит.ua

Последние материалы