Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
23 июня 2009

«Осколки зеркала нашей семьи»

Дмитрий Николаевич Лебедев

Осколки
г. Ростов-на-Дону, школа № 104,
10 класс.
Научный руководитель
С.Е. Миронова

 

Расскажу о жизни моей бабушки во время ссылки и до смерти ее бабушки Варвары Лебедевой (Корсак), дочери капитана кавалерии казачьего сибирского войска.

С началом войны их со Светланой выселили как «врагов народа» из комнаты, где они жили. Им почти ничего не позволили взять.

«Бабушке разрешили взять с собой сундучок и маленький чемоданчик, меня и всё. Библиотека, рояль, мебель, ну, в общем, всё-всё ценное осталось, даже папины студенческие вещи не разрешили забрать. И отправили в деревню, где мы жили всё военное время, а бабушка работала лаборантом и получала немного денег и тарелку постного супа для себя (уносить домой не разрешали)».

Бабушка шестидесяти лет и внучка шести лет выживали, как могли. Сажали неумело огород, пилили и кололи дрова для печи, собирали картофельные очистки по дворам, обрезки кормовой свёклы. Бабушка иногда лечила малярийных больных, получала за это мешочек зерна или немного молока.

 

Говорят, память как разбитое зеркало: если собирать осколки – можно пораниться.

И действительно, узнав о том, что произошло с моей семьёй, я почувствовала душевную боль…

До начала «эпохи репрессий» в России жила славная семья. Она была полна умных интеллигентных людей: биологи, физики, врачи, химики, военные, художники – кого уж только среди них не было. И даже актёр Фёдор Волков, основавший один из первых театров в России.

У Дмитрия Николаевича Лебедева были все основания уважать себя: сын провинциального священнослужителя, он после окончания духовного училища решил пойти другим путём и поступил на медицинский факультет Томского университета. Учился за свой счёт, подрабатывая всеми возможными способами, чтобы оплатить учёбу. Факультет окончил с отличием. Стал настоящим специалистом, заведующим областной малярийной станцией, инспектором облздравотдела, преподавателем мединститута, секретарем Омского медицинского общества.

Были у Дмитрия Николаевича и основания гордиться сыновьями. Старший, Юрий, продолжил дело отца, работал санитарным инспектором в Барнауле; младший избрал профессию архитектора, и уехал с молодой женой на Дальний Восток трудиться начальником технической части в село Камень-Рыболов. Дочка их, полуторагодовалая Светлана, жила пока с дедушкой и бабушкой в уютной квартире особняка по улице Коммунистической (который, кстати, дожил до наших дней, в нём располагается Омская писательская организация).

Справка:
«3-й отдел располагает данными, что в г. Омске проживает Лебедев Дмитрий Николаевич, врач и зав. Омской малярийной станцией… б/партийный, служил в Колчаковской армии в казачьих войсках дивизионным врачом, имел чин, приравненный к генералу. До революции был продолжительное время в Германии в научной командировке по изучению постановки санитарного отдела в германской армии. Имел близкие связи с великим князем Николаем Николаевичем Романовым… Поддерживает связи со служащими датского телеграфа. Настроен антисоветски. Подозревается в шпионской деятельности в пользу одного из иностранных государств, а потому полагал бы Лебедева Дмитрия Николаевича подвергнуть аресту с производством тщательного обыска на его квартире и по месту работы…»
[1]

 

Справка появилась на свет 30 июля 1937 года, 1 августа был выписан ордер на арест, а на следующий день за Лебедевым пришли. Обыск не разочаровал бдительных сотрудников УНКВД: кроме трёх телеграмм и нескольких писем, блокнотов, фотокарточек «с личностью обыскиваемого» был найден портрет Николая II.

На первых допросах Дмитрий Николаевич держался уверенно, позволял себе спорить со следователем. Но шутить с ним не собирались. Допросы ужесточились, шли один за другим. Участвовал ли в расстрелах коммунистов и революционных рабочих? Какое отношение имел к колчаковской контрразведке? На все эти вопросы доктор отвечал отрицательно, да и не мог иначе. И в годы первой мировой войны, и в годы гражданской он не стрелял в людей, а лечил. И не носил никогда звание генерала. По должности войскового врача ему были положены полковничьи погоны. 18 августа – и это был уже третий допрос за день – он начал «сознаваться». Что послужило причиной тому, ясно: в деле фигурирует имя начальника 4-го отдела УГБ капитана Саенко. А о его способах «разговорить» любого подробно рассказали те, кому удалось вырваться на свободу. Позже он сам за пытки и издевательства над арестованными был привлечён к уголовной ответственности и покончил с собой в камере.

В застенках УНКВД к тому времени томились многие известные в городе врачи. На них уже «повесили» вспышку сибирской язвы в 1936 году, случаи заболеваний брюшным тифом на Омском железнодорожном узле.

Но, по версии следствия, цели их были куда масштабнее: врачи собирались отравлять колодцы и водоёмы, заражать население и военнослужащих инфекционными заболеваниями. Причём каждый по своему профилю: окулист Рапис – трахомой, Пепеляев – дифтерией и ангиной,  Лебедев соответственно малярией.

Некоторые «признания» доктора вызывают горькую улыбку: «В 1930–31 гг. читал лекцию в мединституте на тему «Паразитология». Высказал, что этому (заражению населения) способствует недоброкачественность съестных продуктов, употребляемых в учреждениях общественного питания. На вопрос одного из студентов: «По-вашему, кооперация занимается распространением заразы?», ответил: «Не только этим, но ещё и растратами». Этим самым я компрометировал в глазах студентов систему советской кооперации и общественного питания». Кается доктор и в том, что «умышленно не принимал никаких мер к тому, чтобы в Омской психлечебнице больные малярией предохранялись от укусов комаров»…

Только больной или подлый ум мог принять эти самооговоры за факты вредительства. 9 января 1938 года из доктора выбили «личные показания». А 4 декабря в его деле появилась новая справка: «Находящийся в Омской тюремной больнице заключенный болен экссудативным плевритом… прогноз сомнительный».[2]

 

14 января 1939 года начальник тюрьмы № 1 и начальник медсанчасти составили акт о смерти доктора Лебедева. Так трагически, на тюремной койке, униженным и оболганным закончил свой земной путь достойнейший человек, всю свою жизнь посвятивший медицине. Через десять дней было вынесено постановление о прекращении дела: «…следственные материалы сдать в архив». Подписал его капитан Саенко. А ещё через несколько дней – одного за другим – стали выпускать врачей, имена которых фигурировали в деле Лебедева. Дело врачей лопнуло, как и многие другие дела.

В марте 1989 года Дмитрий Николаевич Лебедев был реабилитирован прокуратурой Омской области. В постановлении указано, что в этом деле даже «подпись от имени Лебедева вызывает сомнение в её достоверности».

Знал ли Дмитрий Николаевич, что его младший сын Александр был арестован на Дальнем Востоке ещё в мае 1937? Ему также ставили в вину знакомство с сотрудниками датского телеграфа, обвиняли в контрреволюционной и вредительской деятельности. В декабре Александр был расстрелян. Молоденькую жену его, Нину, за три месяца до ареста родившую вторую дочь, расстреляли в сентябре 1937 года как шпионку и террористку. Родным сообщили, что Нина и Александр получили по десять лет без права переписки.

Родился Александр Лебедев в мае 1911 года в Змеиногорске. Но всё его детство и юность прошли в Омске, где жили родители, и в Томске, где он учился в университете. Учился на архитектора, но перед этим окончил музыкальное училище по классу фортепиано и композиции. Начал писать музыку, но потом вдруг решил стать строителем и уехал в Томск. Учился блестяще, награждался грамотами и даже студенческой поездкой по странам Европы, что для тех времён было событием невероятным.

Позже познакомился с Ниной Владимировной Пахотиной и женился. Некоторое время был одним из ведущих архитекторов Омска. Реконструировал два крупных административных здания и концертный зал. А потом, по зову Родины, отправился из Омска в Камень-Рыболов руководить строительством пограничного военного объекта. И это были последние годы его жизни.

Нина родилась в Иркутске в 1914 году, как дочь офицера белой армии была исключена из института в Томске и уехала в 1935 г. в Омск, где вышла замуж и родила дочь – Свету, а потом уехала с мужем на Дальний Восток. В 1937 г. у Светочки появилась сестричка – Элла. Не имея возможности жить вместе с детьми в условиях стройки на Дальнем Востоке, молодые оставили старшую дочь у родителей Александра, а младшую – у родителей Нины.

Сразу после рождения младшей Эллы начались гонения. Наступила эпоха репрессий. Приговор: шпионаж и участие в военно-фашистских террористических группировках. И не стало двух молодых талантливых людей. Остался лишь казённый листик: «Реабилитированы за отсутствием состава преступления». Дети остались сиротами.

А следом – новый удар. Арестованы родители Нины в Новосибирске, уже немолодые люди, воспитывающие внучку Эллу. После ареста в опечатанной квартире, спрятанная под кроватью осталась онемевшая от страха трёхлетняя Эллочка. Добрые люди, соседи, вытащили её через форточку, спасая от страха и голодной смерти.

Отец Нины, Владимир Пахотин, окончил с отличием сначала Омский кадетский корпус, а затем Санкт-Петербургское военное училище. Во время первой мировой войны женился и пошёл воевать в чине капитана. Из-за ранения вышел в отставку. После революции был сослан в Омск, а потом в Томск. Чтобы как-то прокормить себя и свою жену, он вынужден был работать слесарем на водокачке, бухгалтером в артели и за подачки писать портреты «сильных города и их жён».

Арестовали его с женой практически одновременно. Пытки, допросы и унижение. В результате их причислили к членам фашистско-террористической группы. Скромный бухгалтер, в прошлом офицер, инвалид первой мировой войны, и машинистка, оказывается, шпионили в пользу Японии и вели контрреволюционную агитацию. Владимир Петрович Пахотин не дожил до расстрела – умер в тюремной больнице, Вера Семёновна была расстреляна. Пятилетней Элле предстоял долгий путь по детдомам.

Сиротство
Сиротство обоих детей, Эллы и Светланы, после смерти бабушек и дедушек стало ещё горче. Дети остались совсем одни. Одна из девочек попала в интернат для сирот, вторая – сначала в сибирскую ссылку с другой бабушкой Варей, а потом, после её скоропостижной смерти, – к дяде (сводному брату отца) на попечение. Встретятся сёстры снова ох как не скоро… Они дети «врагов народа», о них умалчивают, их не ищут. Ведь реабилитация всех загубленных родных будет только в 1958 г.

Что осталось в памяти Светы из этого времени? Вот, что говорит она сама: «Папа меня видел младенцем. Я его не помню. Говорят, что он принёс меня из роддома и от растерянности положил на рояль. Все засмеялись, и кто-то сказал: «Ну, быть ей пианисткой». Папа уехал на Дальний Восток, а мама позже к нему уехала через полгода. У меня есть фотографии с бабушкой, с дедушкой. И одна фотография у меня есть с мамой. Дедушку я практически тоже не помню. Один только эпизод. Он меня взял на руки, поцеловал, но был небритый, ну… недостаточно хорошо бритый. Я помню, как сказала: ой, какой ты колючий. Больше я его не помню, мне было очень мало лет. А к музыке я всё время стремилась, и играть на фортепиано было моей мечтой всю жизнь. Но «играла» я на полосе бумаги, где сама рисовала клавиши и на слух писала ноты».

Расскажу о жизни моей бабушки во время ссылки и до смерти ее бабушки Варвары Лебедевой (Корсак), дочери капитана кавалерии казачьего сибирского войска.

С началом войны их со Светланой выселили как «врагов народа» из комнаты, где они жили. Им почти ничего не позволили взять.

«Бабушке разрешили взять с собой сундучок и маленький чемоданчик, меня и всё. Библиотека, рояль, мебель, ну, в общем, всё-всё ценное осталось, даже папины студенческие вещи не разрешили забрать. И отправили в деревню, где мы жили всё военное время, а бабушка работала лаборантом и получала немного денег и тарелку постного супа для себя (уносить домой не разрешали)».

Бабушка шестидесяти лет и внучка шести лет выживали, как могли. Сажали неумело огород, пилили и кололи дрова для печи, собирали картофельные очистки по дворам, обрезки кормовой свёклы. Бабушка иногда лечила малярийных больных, получала за это мешочек зерна или немного молока. Был даже такой случай: «В деревне, куда нас эвакуировали, у нас были соседи. Они заводили то свинью, то корову. Но они знали, что мы голодаем с бабушкой. Чтобы не просто так вот дать кусочек сальца, а чтоб заработали, попросили меня нарисовать портрет их большой свиньи. Я нарисовала большую розовую свинью, они повесили её на стенку и дали нам кусочек сала. Бабушка растягивала его, варила картошку в мундире, толкла, отрезала по крохотному кусочку этого сала и тёрла им кожуру картошки».

И ещё случай из сибирской ссылки: «В Сибири зимой оттепелей не бывает и всё время мороз. А молоко, не всегда же есть молоко у коровы, и его на зиму в мисках морозят, складывают в мешок и хранят на улице. Бабушке иногда давали молоко, но очень мало. Мы морозили его в маленьких консервных баночках. А молоко замерзает так: внизу молоко, а сливки вздуваются бугорком сверху и замерзают. Я с голоду – ели варёную кормовую свёклу –  пробиралась в кладовку и сгрызала эти сливки. Летом, когда было очень голодно, дети снимали кору у дерева, а под корой был сладковатый слой «камбия». Мы ножом соскабливали и ели, потому что очень хотелось есть».

И ещё осталась память у Светланы Александровны о той ссылке: она, наевшись перезимовавшего на току зерна, заболела тяжелейшей некротической ангиной и несколько дней не могла вообще ничего глотать, даже воду.

Так, живя в бедности, но заботясь друг о друге, жили бабушка и внучка.

В 1944-ом году Варвара Александровна Лебедева перевезла Свету в Омск и оставила её у дальних родственников, сама она была еще высланная. В 1945 ей разрешили въезд в Омск, но без представления жилплощади и работы. Полгода они прожили у знакомой, не имея никаких средств к существованию и подрабатывая за скудную еду.

Спустя два года, когда должны были освободить сына Александра после десяти лет заключения, она пошла в справочную НКВД, а там ей сказали, что он и Нина умерли ещё в начале заключения. Вечером она вернулась к внучке Светлане туда, где их приютили. А ночью во сне умерла от инсульта.

И тогда Свету взял к себе дядя, сводный брат Александра. Попав в его семью и переехав с ними в Москву, моя бабушка Света окончила в столице среднюю школу с серебряной медалью.

Но неприятности возникли при поступлении в институт. На физмат не взяли из-за репрессированных родителей. Вот так прошлое, словно чёрная метка, поставила крест на будущем. Но Света не сдалась и при поддержке дяди поступила в 1-ый Московский мединститут.

А что же в это время было с сестрой Светы – Эллой?

После ареста матери трёхмесячная Элла осталась со своей бабушкой Верой Семёновной Пахотиной и четыре года жила в ее семье в Новосибирске. После ареста дедушки и бабушки Пахотиных в октябре 1941 Элла, которую соседи спасли из опечатанной квартиры, попала в детдом.

Элла Александровна рассказывала: «Во многих детских домах, в которых мне пришлось жить, царили законы зоны: слабый подчиняется сильному, прав тот, кто сильнее, слабый работает на сильного и т. д. Меня спасало то, что я много читала и могла ответить на многие вопросы, на которые дети гораздо старше меня не знали ответа, короче, спасал авторитет знаний. Одежды в детских домах всегда не хватало. Однажды, когда я из-за болезни вынуждена была не пойти в школу и остаться одна в детском доме, мне очень захотелось в туалет. Все «удобства» в этом детском доме были во дворе. Я поискала валенки, валенок не было, их надели те, кто ушёл в школу. Пришлось мне, в ноябре месяце, бежать в туалет босиком по снегу, периодически поджимая одну ногу и стоя на другой, согревать первую. Потом обратный путь, который, естественно, был трудней. И это не было чем-то исключительным, так делали все».

И ещё одно воспоминание:
«В детских домах у детей часто обнаруживались лишаи на голове. Однажды их (всех подряд, и мальчиков и девочек) вылечили очень быстро, облучив рентгеновскими лучами настолько, что у всех выпали волосы».

В 1951 Эллу направили вопреки её желанию в Искитимское педагогическое училище. Она окончила его по специальности учитель-воспитатель детского дома. Возвращаться снова в детский дом не хотелось, даже в роли воспитательницы. Поэтому Элла Александровна уезжает в Омск, поселяется у тёти Лизы, устраивается на работу ученицей сверловщицы.

Жизнь у тёти была не безоблачной. За проживание приходилось платить, а ведь нужно было ещё и питаться, покупать одежду, в детдомовской-то было стыдно ходить. Одновременно с работой она училась в 10 классе школы рабочей молодёжи. Окончила её, как и Света, с одной четвёркой и серебряной медалью. А потом поступила на радиотехнический факультет Томского политехнического института. Получила диплом о его окончании и начала работу в Омском научно-исследовательском институте приборостроения – сначала в должности инженера, а через год – старшего инженера. Вышла замуж. Родила двух детей. Умерла она рано от рака крови.

Отличница
А тем временем Светлана Александровна, моя бабушка, после окончания института как отличница была рекомендована на кафедру института. Однако перед распределением она вышла замуж за сокурсника.

Но жизнь бабушки с мужем не сложилась. И она с моей маленькой мамой переехали в Ростов, и бабушка поступила в Ростовский противочумный институт, где она и работает до сих пор.

В институте Светлана Александровна прошла длинный и трудный путь от младшего научного сотрудника до заведующей лабораторией. Стала сначала кандидатом наук, потом доктором и профессором. Её знают в стране и за рубежом. У неё много учеников. При содействии сотрудников института ей как «дочери репрессированных» выделили однокомнатную квартиру, а потом, в качестве награды за достижения в науке, дали ордер на двухкомнатную, где мы втроём сейчас и живём. До получения жилья бабушка с мамой ютились то у знакомых, то снимали углы и даже жили одно время в кладовке без окон, где помещалась одна кровать и чемодан, и залезать на эту кровать нужно было прямо с порога. В ту пору жилось трудно. Денег катастрофически не хватало даже на еду. Бабушка перешивала старьё, только чтобы одеть маленькую дочь. У неё было одно пальто на все сезоны: подошьёт безрукавку из старого одеяла – пальто зимнее, отпорет – демисезонное, накроет плечи прозрачной клеёнкой – плащ.

Жить негде было, да и работала бабушка с утра до позднего вечера. А дочь её, моя мама, обитала в основном в недельных садиках. Сначала это был садик РОНО, где ночующие дети от голода забирались на кухню и грызли засохшие корки и сырые луковицы. Потом был приличный заводской детсад. Но мама росла, отлично училась в школе и не доставляла бабушке хлопот. Окончив школу, мама подумывала о поступлении в институт театроведения, но все-таки пошла по стопам своей матери и поступила в медицинский. Светлана Александровна и мама даже некоторое время работали вместе. Сейчас мама работает на фирме ЗАО «Фармацевт +», а моя бабушка, очень любящая свою работу, трудится в РОСТНИПЧИ. И гордость наша не в титулах, а в том, что мы сохранили историю семьи.

Мы живём втроём. Но помним обо всём и стараемся не терять связи с другими нашими родными и хранить память о тех, кто умер. Мне хочется надеяться, что крепкие родовые корни позволят нам выстоять в беде и печали.


[1]«Омское дело» // Газета «Труд». 2002.
[2] «Омское дело» // Газета «Труд». 2002.

23 июня 2009
«Осколки зеркала нашей семьи»

Похожие материалы

3 марта 2014
3 марта 2014
10 февраля 2014 г. в Мемориале состоялся второй круглый стол из цикла мероприятий о юридическом и социальном положении жертв политических репрессий на постсоветском пространстве. С докладом о ситуации в современной Венгрии выступал историк, автор известной книги о будапештской осаде, специалист по истории спецслужб Венгрии Кристиан Унгвари.
13 января 2015
13 января 2015
Журналисты Сергей Мостовщиков и Алексей Яблоков при поддержке собственного штата «толкователей», издают 12-томник избранных карикатур из советского «Крокодила».
22 января 2015
22 января 2015
До Второй мировой войны члены религиозной общины квакеров спасли жизнь тысячам людей. Они действовали столь деликатно, что об этом едва ли известно и по сей день.
7 июня 2013
7 июня 2013
Дундуковы – староверы. Приверженность старой вере передавалась из поколения в поколение и прервалась на моём отце, Павле Дундукове: он был атеистом. Отец родился в 1948 году. Тогда религия считалась «вредным пережитком», тормозящим строительство коммунистического общества. Видимо, атеистическое воспитание было эффективным, так как отец, воспитывавшийся в верующей семье, не воспринял её духовных ценностей. Я помню, как он часто говорил, что пока он не поздоровается за руку с Богом, не станет в него верить.