Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
22 июня 2009

«Поколение 30-х как «фундамент» нашего общества на примере жизни моей бабушки»

Татьяна Васильевна (первый ряд, пятая слева) в санатории города Пятигорска. 1959 год

Вдовий век
Мурманская обл., г. Мончегорск, гимназия № 1,
8 класс.
Научный руководитель
Е.А. Зубкова

 

 

 

Рассматривая фотографии тех лет, я вижу, что сложился определенный стандарт бытового благополучия городской семьи 50–60 гг.: фикус в кадке, настенный ковер с оленями, вышитая газетница на стене (газеты выписывали все в обязательном порядке), радиоприемник, выбитые цветами полотняные скатерти и занавески, обязательные статуэтки на тумбочках и комодах (фарфоровые слоники – «на счастье»), кровать, убранная кружевным подзором с высоко взбитыми подушками.

Бабушка вспоминает:«Как-то стало полегче. Вася ведь на комбинате работал, появилась возможность откладывать деньги – и с отпускных, и так. Даже, помню, счет в сберкассе открыли…»

 

 

 

 

 

Моя бабушка не знаменитый человек, не государственный деятель, не политик и не начальник. Она – простая русская женщина. Но она у нас в семье главная, на всех имеет влияние. Она часто нам говорит: «Вот нашего поколения не станет, что вы будете делать? Все держится в стране, пока еще мы такие живы»… У меня сразу вопросы: «Ну уж какие они – такие?! Что у них за поколение такоепрямо фундамент, что-ли?!» А если попытаться во всем этом разобраться на примере ее судьбы? Ведь бабушка говорит «мы», значит, знает, что люди ее поры были такие же, как и она: руководствовались одними нормами поведения, имели одни и те же проблемы, условия жизни и т.п. Что же сделало их такими? Права-ли моя бабушка? Ответить бы и ей, и себе… Попробуем?!

Я начал с бабушки, ведь она – мой главный объект. И вскоре почувствовал трудность исследовательского дела. Мой «объект» мне никак не удавалось разговорить, да и время я выбрал неудачно: бабушка только выписалась из одной больницы и скоро собиралась в другую. «Не до этого мне, не помню я ничего», – отнекивалась она. А как увидела магнитофон и запись, так вовсе растерялась (я уж и прятал его, и маскировал; но она очень бдительная). Вот так и мучились с ней. Я ей вопрос, а она: «Подожди! Вспомню, запишу, тогда скажу… Ну, включай!» (и читает записанное свое с листочка). А иначе – никак.

Моя бабушка – Евгения Серафимовна Меньшенина – родилась 24 ноября 1932 года в селе Чикаревка Жердевского района Тамбовской области в крестьянской семье. Я решил узнать, какой была наша страна в то время.

Интересуюсь непосредственно 1932 годом: «…разорение деревни непрекращающимся раскулачиванием, полная дезорганизация работы колхозов привели в 1932–1933 гг. к невиданному голоду…»; «Крестьяне сразу поняли, кому принадлежит собранный ими урожай. Чтобы прокормиться самим, ими был изобретен невиданный в мире способ уборки: днем (все вместе) – косами и жатками, а по ночам (поодиночке) – ножницами, состригая колосья в домашний тайник. В ответ советское государство в 1932 году принимает одно из самых своих «драконовских» постановлений, прозванных в народе «законом о трех колосках», по которому колхозников стали сажать на 10 лет даже за малейшее хищение колхозного имущества…[1]  

 

 

Вот таким «отличительным» оказался бабушкин год рождения[2].

 

Вникнув в эту информацию, я представил себе, каким огромным трудом наживалась эта дворовая «зажиточность». Значит, у родителей бабушки это получалось, если их считали двором средней зажиточности. Вот так семья смогла «встать на ноги».

По рассказам бабушки, в селе после середины 30-х годов наблюдается картина даже благополучной жизни. Может быть, я думаю, это особенности детского восприятия. Бабушка вздыхает: «Эх, те бы продукты сейчас на стол!». И вот как вспоминает о приготовлении масла: «О, а на пахтание масла-то отец соберет всю семью. Работы всем хватит. В пахталку – это кругленький такой, ну короб не короб; а внутри палочка, насаженная на круглячок с отверстиями, как мешалка такая деревянная – вот закладывают туда сметану али сливки от молока. Ну, дак и сбивают их. Сверху крышкой закрывается тоже с отверстием. Ох, долгая и нудная работа. Зато масло-то – м-м-м!!! Такого уж больше не поесть…»

Зато с одеждой и обувью были проблемы: «В одежде особо не разбирались. Ни купить, ни одеть было нечего. Одна бабка лет восьмидесяти всю деревню и обшивала. И пальто, и платье из одной материи сошьет (ткань такая – в «рубчик», название-то уж и не помню), и сумку для книжек из нее же. А обувь берегли: в школу-то в ботинках шли, а из школы – босиком…» Но почему сложилась такая ситуация? И вот какое объяснение я нашел этому в книге Осокиной: «…в 1940 году легкая промышленность производила в год на душу населения всего лишь 16 м хлопчатобумажных, 90 см шерстяных, 40 см шелковых тканей, менее трех пар носков и чулок, пару кожаной обуви, менее одной пары белья. Приведенные цифры – это данные о размерах производства. В магазины попадало гораздо меньше, так как значительная часть продукции шла на внерыночное потребление – снабжение государственных учреждений, промышленную переработку и прочее. Село должно было бы получать в 2 раза больше товаров, чем город, поскольку численность сельского населения вдвое превышала городское. На деле же… сельский житель получал от государства в среднем в 5,2 раза меньше товаров, чем горожанин»[3].

Здесь мы наблюдаем наглядные черты сталинской политики: «…производились в основном не товары народного потребления («ширпотреб»), а «железки», необходимые для могущества государства».[4]  

 

 

 

Вот откуда у бабушки такое бережное отношение к вещам – из-за нехватки, из-за дефицита, который прошел через всю ее жизнь, – подумал я. А ведь все время негодовал раньше, если видел заплатки или следы штопки на своей одежде. Даже ссорился с бабушкой из-за этого. Такое пристрастие к починке одежды меня раздражало. А оказывается – это стратегия выживания. У нее и сейчас все разграничено: это «на выход», это поберечь, а это повседневное. Это правило распространяется и на нас…

 

 

 

 

Мне интересно было узнать: в какие игры играли дети той поры. Вот что ответила бабушка: «Игр много было: ведь кругом пажи, луга – простора столько бегали да резвились! Особенно любили играть с мячом. А где в деревне мячик взять? Сами делали: счесывали да скатывали из коровьей шерсти. Любимая игра была «в лапту». Мячиком-то и «в выбивалу» играли: это все дети в кругу собираются, а ведущий «выбивает», стараясь попасть мячиком в большее количество человек. «В городки» тоже часто играли, первая игра была. Я и «в городки» и «в лапту» была ловкая.Так по мячу дам – ох и улетит! А еще – «Гори-гори ясно!», «Краски», «Чижик». Трава мягкая, все босиком бегали…» Мне трудно представить строгую бабушку озорной маленькой девочкой, играющей в веселые игры. К сожалению, я таких игр даже не знаю…

 

 

 

 

Ну, в деревне, конечно, не только одни игры. Хоть и 7–8 лет детям, а уже все в работе. Носила маленькая Женя воду из колодца, который находился далековато от дома под горкой. Воды нужно было всегда много: лохани и кадушки для полива огорода наполнить, и скотину попоить, и для домашних нужд. «Сначала по полведра, а подрастать стала на коромысле два ведра несла, да и в руку старалась ведро прихватить, очень хотелось побольше принести…» Ее заботой было беречь цыплят от коршуна, собирать и сушить для печи навоз, полоть огород, нарвать молочай для кроликов; а придет пора – и табак обрывать. Эта работа была для нее очень противная: пахучие, липкие цветы табака никак не хотели отрываться от рук. Но была у Жени и занятная работа: укачав очередное дитя в люльке, которая была на ремнях подвешена к потолку, Женя сама в нее забиралась. Очень уж хотелось покачаться! «У мамы дети тогда рождались часто, поэтому люлька, казалось, была всегда. Мне помнится 17 детей, но и умирали почему-то; пятеро нас вот только осталось (двое-то после войны родились). Мама-то, она ведь все в тяжелой работе была, здоровье подорвано. Вот и дети, видимо, слабые; да и уход-то какой без взрослых. Ну вот, ремни-то у люльки, конечно, под моей тяжестью обрывались, и она падала. Мама-то как ни придет, а у меня люлька оборвана. Она все недоумевала: «Да что же это такое?» А потом как-то подкараулила однажды, да и увидела. Но ничего, не ругала. Только уж, конечно, больше не позволила так делать».

 

Все церковные праздники были запрещены. Спрашиваю бабушку об отношении к религии ее родителей. Она отвечает: «А как же, с душой относились. У мамы даже иконка маленькая была, в углу прятали с лампадкой. Церковь-то в нашем селе когда-то еще сломали, за школой она стояла, маленькая была. Пользовались ли ею, ходил ли кто туда – не знаю, нельзя ведь было. Когда в школу-то пошла, вот и увидела вместо церкви груды мусора. А подробностей не знаю. Ну, так мы в соседнее село ходили за 3 километра. Там она и сейчас сохранилась. Так вот, идем, бывало, в темноте, тайно – святить «пасху». А мама пироги да блины нафарширует творогом, каш наварит, сметана, яйца крашеные, да много всего в мисках. И все за стол! Спать хочется, а она не велит – все разговляться! Вот такой тайный праздник Пасхи был…»

Бабушка несколько раз повторяет: «Как тогда работали, боже мой! Разве сейчас будут так работать?!»Вот я сижу перед ней и вижу, что она сама поражается масштабам работы тех лет. Хотя бабушка слышала тогда от взрослых, что работали они за «палочки». Теперь-то мы знаем, что так называли трудодни, которые обозначали количество рабочих дней. А выражение возникло от действия бригадира, который в своей учетной тетради напротив фамилии колхозника ставил вертикальную черточку – «палочку» при выполнении работы. «Но за них редко когда что получали. Помню: тюки материи отец приносил. Ведь раньше – все тюками да мешками…» Она видела мать и отца ежедневно в безоглядной работе и сама беспрекословно подчинилась этому требованию жизни. «Труд – основа жизни!» – это осталось в ее сознании на всю жизнь.   

 

 

 

А потом детство забрала война. Вот как бабушка вспоминает ее начало: «22 июня 1941 года мама с диким воем, криком запричитала, войдя в хату: «Война! Война!» А мы, дети, вольно разметались на полу в предутреннем сне: спать на полу очень любили, зачастую перекладина стола или локоть служили подушкой. От крика все проснулись, отца уже не было – ушел на работу. Ужас объял всех… Ну что, вскоре отца, как и других мужчин села, забрали на фронт.  За старшего в семье остался брат 15 лет, он учился в ФЗУ».

 

 Нехватка еды ощущалась все больше. Ведь все сдавали в колхоз. Скотины не осталось (а это значит – ни мяса, ни сала, ни молока, ни масла, ни сметаны и т.п.), птицы тоже (значит – ни мяса, ни жира, ни яиц) – зерна-то нет, чем кормить. Вот как бабушка подробно рассказывает о поисках еды: «Лазили по осени в полях, искали оставшиеся колоски после уборки и прятались при этом, ведь если кто увидит – страшно наказывали. Разговоры об этом шли, но случаев я не знаю, слава богу. Видимо у нас никто не попадался. Собранное зерно мололи на ручной мельнице, получалось скорее мятое зерно, чем мука. Под зиму оставляли в огороде неубранную борозду картошки. Промерзшая картошка становилась затем рыхлая и рассыпалась. Вот с этой промерзшей картошкой мятое зерно и годилось для выпечки лепешек. Оставляли в огороде, не пололи и сорняк – черный паслен. Его черные крупные ягоды на разросшихся кустах применялись как черная смородина. Ели и молодую сурепку, она – мяконькая, зелененькая, толстенькая сочная – так и хрубастит на зубах. Применялась в пищу в ту пору и трава касатка. Хоть листья у нее как у осоки, но сердцевина стебля мягкая и вкусная. Да и ракушек в реке ловили, ели. А селидол, ну, которым колеса смазывают, чтоб не скрипели, так вот его на сковороду положишь, а то и на хлеб намажешь. Да и селидола-то не достать».

 Я очень поразился, что бабушка так хорошо помнит о «военной» еде. Наверное, потому, что вопрос о еде был настолько насущным, важным, ежедневным, что глубоко осел в памяти. Голод накладывает отпечаток на всю жизнь. Становятся понятными многие «странности» в поведении старшего поколения: у нас и сегодня дома всегда есть мешочки с засушенным хлебом. Бабушка относится к нему с бережливостью и всегда старается иметь еду про запас.

Военных действий и немцев в той местности не было, лишь только ее «дыхание» и отголоски. Рассматривая карту военных действий, я понял, что фронт проходил совсем близко, ведь от Воронежа до Жердевки всего 150 километров.

Все ждали победу, надеялись на нее. «Приходили письма от отца с вестями, что он жив и здоров, мать светилась от радости. Я помню из его рассказов потом, что был он на Курской дуге, дошел до Кенигсберга. Он доставлял солдатам пищу. Однажды попал под обстрел со своей повозкой, залег под камнем – всю шинель изрешетило. Вся она потом была в дырках исстегана. Но жив остался, он молитвы большие знал, Серафима Соровского уважал – это святой такой есть. Когда объявили конец войне, очень стали ждать возвращение отца. И наконец-то получили сообщение о возвращении. Увидели отца совсем неожиданно: шел по улице от Солониных изб с того порядка веселый, гордый, весь в орденах. Орден Красной Звезды запомнила, а вот какие еще – и не знаю, но много было. Всегда сдержанный, немногословный и строгий; а тут – прямо и не узнать!!!» Я обратил внимание на слова бабушки о том, как изменился отец. Понимаю, что так и должно быть, ведь солдат, испытавший смерть, остался жив. Но, думаю, что здесь вопрос более глубокий. Ведь до войны какая была жизнь – люди угнетены властью, лишены всякой самостоятельности. А на фронте в борьбе за жизнь теряли страх не только перед смертью, но и перед властью. То есть изменилось сознание – надеяться стал солдат только на себя, на свою инициативу и смекалку.  

 Село стало возрождаться. Постепенно засеяли поля гречихой, чечевицей, подсолнухами, чиной, злаковыми культурами. МТС (машинотракторная станция) пустила на поля технику: трактора, комбайны, сеялки и т.п. Но сталинская политика по-прежнему держала курс не на производство товаров народного потребления, а на индустриализацию, необходимую для могущества государства. Правительство приняло решение увеличить налоги на деревню. «Брали налоги за каждую яблоню или за каждое вишневое дерево – и деревья вырубались с корнем, чтобы за них не платить. С лица земли исчезли целые сады»[5]. Я спросил бабушку – как она это помнит в своем селе: «Так в войну ведь люди еще много срубили: на топку, да и боялись, кто прятаться в гуще-то будет. У нас как-то деревьев-то и не было. Два-три молодых саженца, еще и не плодоносили, а так кусты все были со смородиной, крыжовником, табаком; да огород… А у людей-то, конечно, у кого кой-какие деревья были – вой да плач стоял, как в каком дворе рубили-то. Хотя и делать-то старались как-то тайно, как будто стыдно было перед сельчанами и перед самими деревьями». Так бабушкина деревня лишилась остатков своей красоты…

Но беды и после войны были частыми гостями в домах, как рассказывает бабушка: «Из войны вышли без горя, а тут… Отца поставили руководить животноводством. Это было очень трудно: после войны оставшийся скот исхудал, кормов нет, все в упадке – на все рук не хватало, а спрос большой. Восстановление животноводства затянулось. Отца посчитали виновным в этих бедах, и все, только приобретенное, согнали у нас со двора в колхоз. Пришел пастух, да и погнал со двора скотину в колхозное стадо. А как воспротивишься – видимо, так на собрании в колхозе решили. Слез-то было. Никто о нас не думал…»

Почему такое могло случиться? Нахожу объяснение: «…19 сентября 1946 года вышло постановление Совмина СССР и ЦК партии «О мерах по ликвидации нарушений устава сельхозартели в колхозах». В нем отмечались… факты расхищения… колхозной собственности и… нарушений. В связи с этим постановление обязывало руководителей всех уровней положить конец этим… нарушениям, а виновных привлекать к судебной ответственности как уголовных преступников»[6]. Значит на основании этого документа «контролеры от центра», не разбираясь, распорядились судьбой моего прадедушки. Хорошо хоть, оставили дома – не осудили. Наверное, помогло еще то, что воевал и были награды…

 Но для детей главным оставалась учеба в школе, которую не бросали даже в военное время, хотя какой-то период времени и пропустили. «С нами учились даже дети переселенцев или, правильно сказать, бежавших от войны. Я с ними подружилась. Писали тогда на обрывках газет вместо недостающих тетрадей». Вспоминается Жене, что «в войну в школу иногда, в праздники скорее всего, велели приносить свои чашки и ложки – кормили обедами. Был суп-кулеш из пшена с картошкой, забеленный молоком, да хлеба кусочек. Но это в большие праздники». В послевоенное время наряду с учебой школьники принимали активное участие в восстановление села. Помнятся нескончаемые борозды свеклы на прополке, которой, казалось, не будет конца и края.

 Школьники сопровождали машины с зерном на элеватор. Семиклассница Женя с подругой сдавали зерно по документам. Более того, бабушка вспоминает, как «мама говорила: «Мне твоя учеба не нужна» и отправляла делать там что-то по хозяйству…» Женя даже долго болела и год пропустила в школе. А учиться хотелось. Училась Женя всегда отлично.

Я думаю, что вот с этих-то лет Женя поверила в свои силы, что она может быть первой, может быть лучшей, может справиться с любыми трудностями. И это помогало ей (как она признается) все последующие годы быть уверенной, надеяться только на себя.

По окончании 9 классов Евгения собралась ехать в город Мончегорск Мурманской области. На север. Туда пригласила ее тетка, которая жила у них еще во время войны: «Тетка, конечно, сыграла здесь большую роль. Она-то мне и представила картину моей будущей здесь жизни. Ну закончишь ты, мол, 9 классов и что, пойдешь коровам хвосты крутить? С таким-то образованием! Что ты этим приобретешь, смотри – родители как работают – и что толку. А в городе – и работа, и жилье, и зарплата. Да с твоим образованием хоть где устроишься. Сама обживешься и родителям поможешь. Так она мне говорила. Конечно, все это была правда. Дома все равно было бедно и голодно, жить не на что. Ведь за работу в колхозе родителям почти ничего не платили, просвета не видали. Это было время наказания отца за животноводство, он очень страдал за такую несправедливость. Так ведь и паспорт в те времена не давали, чтобы никто не уезжал из деревни». Женя уже твердо решила уехать.

Бабушка не побоялась что-то изменить в своей жизни, поехать в неизвестность. Я думаю, это характерно для поколения, чье детство пришлось на тяжелые военные годы.Комментарии историка – исследователя того времени Е.Зубковой подтверждают мои рассуждения: «По сравнению со сверстниками, выросшими в мирное время, у них прямо был какой-то запас внутренней самостоятельности. И была потребность эту самостоятельность реализовать». Но у бабушки не было паспорта для осуществления задуманного. Что это была за проблема? «Закреплению остающегося населения в деревне способствовала паспортная система. Колхозники паспортов не имели и тем самым прикреплялись к колхозным работам на всю жизнь. Самостоятельно оставить работу в колхозе и уйти в город они не могли, так как, по действующему законодательству, для получения паспорта необходимо было представить в милицию «справку правления колхоза о его согласии на отход колхозника». А такую справку получить было практически невозможно. Столь же бесправным было и положение детей колхозников, которые по достижении 16-летнего возраста автоматически заносились в списки колхозников без заявления о приеме в колхоз…»[7] В такой ситуации паспорт получить было почти невозможно. Но Жене это удалось: «Подруга – не подруга, Райка Аришкина у нас такая была. Она старше меня на много лет, может, на 10; но уж очень хорошо ко мне относилась. Так вот, она заведовала кинопередвижкой в районе; ну, была директором Туголуковской кинофикации. Около меня ребята всегда были; может, она из-за этого и льнула ко мне – хотела жениха найти. Особенно она страдала по Петьке. А он все за мной ходил, тоже был старше меня. Походим, бывало, с ним; посидим на расстоянии, он и доволен. Уж очень скромный, хороший был. Райке он очень нравился. А как прослышали, что я собираюсь уезжать, так Петька все просил: «Только не уезжай! Только не уезжай!» Так просил.  А она, наоборот, сама помощь и предложила, якобы у нее ребята в паспортном столе там знакомые. Ну вот, я в Туголуково, в район-то, несколько раз к ней ездила, пока оформляли – то одно, то другое. Получается, Петя мне как бы помог. Скорее всего из-за него она мне и посодействовала; думала – уеду, он ей достанется. Получила я паспорт, а там 1932 год рождения. Папа давай возмущаться: «Что я – не знаю, когда тебя рожал?!» У меня ведь в метриках – 1933 год. Ну что теперь… Главное – паспорт». Вот так с тех пор у бабушки как бы дведаты рождения.

Итак, Женя в Мончегорске. 1952 год. Каким она увидела город? «Да город-то я толком и не видела сначала, я ведь не разъезжала по нему. А так, ну что, куда привезли меня – рядом деревянные черно-серые дома да бараки. Холодно, ветрено, сыро. Была одна забота – как устроиться?»

Читаю в книге Ю. Лукичева «Город в красивой тундре», что город Мончегорск – это комбинат и город. «Жилой фонд был представлен в основном деревянными домами…»[8] «На одного человека в то время приходилось менее шести квадратных метров жилья. Около сорока процентов семей ютились в неблагоустроенных домах»[9]. Зинаида Ивановна так вспоминает свой приезд в Мончегорск: «Здесь на севере, в Кировске, уже жили наши знакомые. Мы им написали, когда семью-то раскулачили, я маленькая была. Мы в Сибири жили. Они нам ответили: с едой нормально, жилье есть. Вот мы и поехали, это   в 1937 году. Ой, как намучились, пока из Сибири-то ехали. Полной семьей ехать нельзя, только без отца чтобы. А иначе высадят сразу в поле каком-нибудь. Что ты! Вот и ехали отдельно, отец не с нами ехал. А что в поезде – без воды, без еды. Детей даже бросали, нечем кормить. А у нас мама то за кипятком выйдет, то еще за чем. Один раз так долго ее не было, думали с братом, что она нас бросила. Ох, нарыдались. А она еду бегала искала. Сначала в Кировск приехали, потом как-то сюда, в Мончегорск. Ночи три в палатке были на Сопче[10] в поселке – шапка примерзала, как спать-то ляжешь. А потом маме в бараке с зэками дали комнату. Она уборщицей устроилась. Папа – на дровяном складе. Комнатка одна на всех, еще и земляк к нам из Сибири семью привез, прописались». Я заметил, что для семей, переживших раскулачивание и не имевших жилья, условия жизни на севере оказались приемлемыми. То ли от безысходности люди были согласны на все, лишь бы выжить. Вот так власть полосовала судьбы людей.

А город был совсем молодой. Его построили как приложение к комбинату, в 1934 году открыли медно-никелевые месторождения в монче-тундре. Вот в такой город приехала Женя. А бабушка вспоминает о своих новых условиях быта, в принципе мало отличающихся от деревенских: «Тетка жила в поселке Тростники[11] в бараке. Барак как-то был поделен на две половины. В каждой половине – 7 комнат и большой коридор. У тетки было пятеро детей. Жили мы все в одной комнате. Уж сколько она метров – не помню, но небольшая. Как-то вот все помещались, спать укладывались по двое на кровати. Да мебели-то никакой и не было. Стол да табуретки, что ли. Печка, конечно, дровами топили. Кухня вроде общая была в коридоре. Но как-то все по комнатам готовили – и с дровами экономнее, и теплее, и сручнее как-то…Вода – с колонки. Туалет ужас какой холодный. Вот такие удобства. Продукты впрок не покупали – не на что, да и хранить негде. Съедали все сразу. Из семьи работали всего-то тетка да двое детей».  

 

 

 

А на работу в Мончегорске устроиться было трудно: либо в няньки, либо в военизированную охрану. В охране хоть давали общежитие. Так Женя устроилась в военизированную охрану, охранять объекты комбината: «А что, стояла на посту – на проходной в шинели, в сапогах, с револьвером на боку. Грозная была, хоть и всего-то 19 лет. Главное погромче крикнуть: «Стой! Кто идет?!»

 

Бабушка отработала в охране 9 лет. «И в дождь, и в холод стояли. Выстраивали нас в шеренгу перед работой. Это называлось «разводом». Начальники наши были люди военные, они с войны пришли. Учили, как действовать, проводили политинформацию. Намного старше нас, они были для нас как отцы. На посту нельзя быть никому постороннему. А к Любке, была у нас такая, пришел на пост ухажер. Разводящий-то и увидел. «Стой! Кто идет!» да «Стой! Кто идет!», а тот не признается. Ну, и выстрелил! Прострелил парню ногу. Была разборка, конечно. Это год, наверное, 55-й… Ой, а один раз я ведь уснула на посту, ужас-то какой! Начальник караула подходит, а я сижу – сплю, и винтовка рядом прислонена стоит. Ведь, бывало, распределяли на пост без отдыха: у старших семьи – дети заболеют, нас на подмену вызывают. Вот так и получилось. Наказания ждала страшного, очень строго было у нас. Но начальник со мной поговорил и все. Сама недоумеваю – почему? Наверное, потому что я ответственная очень была – от начальства были одни благодарности, и активистка – меня все знали». Женя очень скучала по дому, так и стояли в глазах васильки во ржи в поле, цветы в лугах – любимые незабудки, плодородная родная земля и полноводная речка… 17 рублей была получка и 10 рублей аванс. Очень хотелось послать родителям свою зарплату (тем более, что у них после войны родились еще дети – сын и дочь), помочь им, да и похвастаться, что на комбинате работает.

 Это были 1952–54 года… «В истории с отцом к тому времени справедливость восторжествовала: разобрались с проблемами животноводства и все добро семье вернули».

***

 

«В послевоенные годы одеть особо было нечего, в магазине трудно было купить – и не на что, и нечего. Но брат, работающий уже здесь на севере, в другом городе, купил мне где-то платье крепдешиновое. Господи, какое оно было дорогое! Уж, конечно, берегла его – оно и сейчас цело». Этим я хочу еще раз подчеркнуть бережное отношение к вещам со стороны моей бабушки, поскольку «уж очень трудно все доставалось».   

 

 

 

 «В еде-то «разносолов» тоже никаких не было. Бывало, с поста-то идешь, голодная, конечно. Забежишь в буфет – трески хоть купить. Принесу в общежитие, а девчонки тут как тут: «Жень, дай!»… Все равно как-то на трудности внимания не обращали, молодость брала свое».

 

Вот еслипризадуматься: трудное, голодное, нищее время. Почему же многие люди вспоминают его со светлым чувством?Я спросил об этом моих рассказчиков. Их ответы можно заключить в общую фразу: «Мы верили в счастливую жизнь, поэтому и старались, и работали.  Даже как-то гордились собой, было интересно». Я понимаю, что была и сильная пропаганда трудовых подвигов. Но простые люди воспринимали это как свое желание, потому что верили – только их трудом можно «построить» счастливую жизнь; тем более, что примером тому – победа в войне. Вот и получается, что общественная атмосфера тех лет характеризуется одним словом: надежда. И Женя по своему характеру была полна оптимизма, была заведующей передвижной библиотекой, заведующей Красным уголком, председателем избирательной комиссии, активной участницей художественной самодеятельности.

В Мончегорске было, где развернуться художественной самодеятельности: из культурных учреждений – 3 больших клуба и 12 клубов поменьше; на всех предприятиях – красные уголки… Что же было в репертуаре художественной самодеятельности? Бабушка чаще всего вспоминает сценки, стихотворения и песни. Так как искусство в стране находилось под контролем партийной цензуры, то понятно, какие темы допускались: прославлялся ударный труд, победа советского народа в войне, достижения и успехи в развитии страны, всенародная любовь к своему вождю, негодование в адрес «врагов народа»; допускалось осуждение нерадивых работников жилищно-коммунального хозяйства, торговли, общепита; сатирически высмеивались прогульщики, браконьеры и пьяницы.

Но бабушка больше всего любила петь: «На крылечке вдвоем», «Называют меня некрасивою», «Одинокая гармонь», «На муромской дорожке», «Помню, как тебя провожала» – эти песни особенно нравились слушателям.

Конечно, вниманием такую девчонку парни не обходили. Но один был самым настойчивым, со своим баяном не давал прохода; даже на пост, когда Женя дежурила, рвался с баяном. Баян в ту пору был немаловажным аргументом, да и баянист – не промах: молодой, высокий, рабочий парень.

И в отпуск Женя укатила с женихом-баянистом – к родителям домой. «Встретить и проводить есть чем», – так ответили родители на ее письмо, поэтому свадьба не заставила себя ждать. И вернулась бабушка в Мончегорск уже семейная, с фамилией Меньшенина.

Через порог дома по улице Советской она вошла в новую семью.  

 

 

 

Бабушка рассказывает о своей новой семье: «Жили они в деревянном двухэтажном доме, раньше все дома такие были, на первом этаже в квартире из 2-х комнат. Свекровь моя со взрослым сыном – Васиным братом – в одной комнате; а Таня (старшая сестра Васина) со своим сыном – в другой. Две старших сестры и другой брат жили уже своими семьями. Нам с Васей на кухне отгородили закуток. А тогда, известное дело, – ни воды, ни тепла».

 

В новой семье отношения со свекровью у Жени не складывались: та считала, что сын рано женился. Ее поддерживали в этом сестры мужа. Здесь все было не так, как у родителей Жени: старшие не помогали младшим, не старались слабому отложить кусочек получше. Каждый был сам за себя. Как горько было Жене оказаться в такой семье.

Бабушка поняла, что рассчитывать нужно только на себя. В 1956 году родилась дочь. Ни пеленок, ни распашонок не было, шила ребенку сама из теплого белья, которое в охране выдали, да из белых байковых портянок.

Бабушка вспоминает, что до такой степени было трудно купить не только детскую, но и любую хорошую одежду, что даже «родители мои все сокрушались, что у Васи нет хорошего пальто. Так вот, когда мы наконец купили ему пальто, то он даже сфотографировался в нем, и отправили карточку  родителям. Вот, мол, я в новом пальто».

Интересно, что я нашел подтверждение этому в книге историка Е.Зубковой «Послевоенное советское общество…»: «Покупка отреза на платье или нового пальто для большинства людей была событием»[12].

Послушав ее, я подумал: «Чем труднее приобреталась одежда, тем памятнее была покупка люди даже помнят, сколько стоили их вещи».

А у бабушки в семье вскоре на подходе вторая дочь. Жить вместе всем стало тесно, и мужу (он работал плавильщиком на комбинате) наконец дали жилье: комнатку – 12 квадратных метров – на Строительной улице. Что тогда, в 1961 году, представляла из себя эта улица? Обращаюсь к страницам газеты: «Она долгое время была как бы главной: на ней был двухэтажный универмаг; ресторан, который очень долго обходился без названия, так как другого просто не было. На левой стороне улицы видим самую первую в городе школу в каменном здании»[13].

А заканчивается улица Строительная площадью «Пяти Углов». Украшением и достопримечательностью всего города служит скульптура «Лось». Как он здесь появился? Обращаюсь к подшивкам газет: «Когда известный скульптор   

Б.Я. Воробьев и главный инженер комбината В.Я. Позняков в поисках символики решили обратиться к природе, то их выбор был однозначным – лось. Хотя всерьез рассматривался и вариант оленьей упряжки. Бронзовый лось будет единственным в стране памятником зверю, так оригинально вписывающемуся в архитектуру города. При перевозке скульптуры из Ленинграда затерялся ящик с головой». Я слышал сам от старожилов, что будто бы его по пути выгрузили с оказией в Кандалакше. Представить страшно, что началось, когда обнаружили пропажу: «…в отлаженной еще сталинскими временами системе путей сообщения вдруг исчезает государственный груз!» А если бы это случилось при Сталине, 3–4 года назад?! Мне страшно даже подумать. Читаю дальше в газете: «…ящик с головой так и не нашли. Пришлось ее отливать заново». Вот так, к 20-й годовщине города, в 1957 году на площади «Пяти Углов» была установлена скульптура лося высотой 4,3 метра. Обошлась она Мончегорску в 300 тысяч рублей. Этот памятник можно смело считать главным в Мончегорске, недаром он стал городским символом. Конечно, мончегорцы с тех пор говорят «У Лося», а не на площади «Пяти Углов».

За спиной «Лося» – магазин «Гастроном». В ту пору он был лучшим в городе. Именно в этом магазине моя бабушка покупала тогда продукты и молоко детям по талонам. «Просторный – вспоминает бабушка, – с большими окнами. Туда ходили как на праздник. Как я любила смотреть на красиво украшенные витрины. Вспоминаю в продаже в этом магазине развесной толстый шоколад «Блок» по 9 рублей за килограмм. Нигде и никогда больше такого не видела». А я читал, что при открытии в этом магазине висели огромные люстры. И вот за эти люстры и просторное помещение мончегорцы называли магазин «Елисеевским», напоминающим им знаменитый магазин в городе на Неве. Затем что-то осовременили, заменили и… больше так не зовут.    

Зинаида Ивановна – соседка бабушки, жившая тоже в доме № 14, но на втором этаже – рассказывает об улице Строительной: «Ну что, дом наш дощатый, пазы опилками засыпаны. Зимой углы так промерзали, что в комнате снег «стоял»… Туалет-то в коридоре был, а считай, что на улице – такой холодный. Вода на колонке, которая зимой зачастую замерзала… Озеро недалеко было, так летом хоть не таскать для белья – на озере полоскали… Известное дело – печки и дрова: выписывать, привозить, пилить, колоть…» Это было для Жени первое самостоятельное жилье. Думала ли она о неудобствах? Считала, что тогда все так жили. В квартире было еще двое соседей. Первой покупкой семьи был громоздкий квадратный стол, который купили в столовой. За небольшую плату кто-то уступил диван, кто-то железную кровать.

В воспоминаниях старожилы употребляют не слово «купил», а «заказала», «мастерили», «приобрели», «достала». Вот какое это было хлопотное дело. И снова нахожу подтверждение в книге историка Е. Осокиной «За фасадом «сталинского изобилия»: «Покупка превращалась в добывание товаров. Слово «купить» в быту заменялось словом «достать». «Где достал?» – этот короткий вопрос был многосложен. Ответ на него предполагал не только указать магазин, куда завезли дефицитный товар, но и через каких друзей и знакомых смог получить его или сколько часов отстоял в очереди, сколько переплатил за товар и многое другое. В наших квартирах еще есть вещи – мебель, посуда, одежда и прочее, которые приходилось не покупать, а добывать через знакомых или в длинных очередях»[14].

Рассматривая фотографии тех лет, я вижу, что сложился определенный стандарт бытового благополучия городской семьи 50–60 гг.: фикус в кадке, настенный ковер с оленями, вышитая газетница на стене (газеты выписывали все в обязательном порядке), радиоприемник, вышитые цветами полотняные скатерти и занавески, обязательные статуэтки на тумбочках и комодах (фарфоровые слоники – «на счастье»), кровать, убранная кружевным подзором с высоко взбитыми подушками…

Бабушка вспоминает: «Как-то стало полегче. Вася ведь на комбинате работал, появилась возможность откладывать деньги – и с отпускных, и так. Даже, помню, счет в сберкассе открыли…» Все моирассказчики вспоминают в пору 60-х годов покупку телевизоров. Телевизоры только начали появляться в продаже, поэтому в Мончегорске их было и не купить, ездили в Мурманск. Бабушка вспоминает название «Радий».

Удивительно, нобабушкина информация полностью подтвердилась учебником истории: «С середины 60-х гг. руководство страны взяло курс прежде всего на повышение денежных доходов населения. В то же время рост денежных доходов населения продолжал отставать от производства товаров и услуг. В результате на руках у населения оказался быстро увеличивающийся остаток неизрасходованных денег, часть из которых вкладывалась в сберегательные кассы…»[15]

Девочки подрастали. Пора было определять их в садик, чтобы выйти на работу. Но работа в охране по сменам не подходила, и устроилась Женя работать в детский сад № 3 на Западной улице, куда были определены дети. Сначала работала посудомойкой, потом помощником повара.  

 

 

 

Детская проблема решалась непросто. «Дети в саду часто болели, все сидела с ними на больничном. Участковый врач выписал талоны на молоко. Тогда молока в городе не было в свободной продаже, выдавали только ослабленным детям в магазине по талонам. Получали в универмаге «у Лося» по 0,5 литра. Как только у мужа появился летний отпуск, повезли детей «за здоровьем» в деревню в Тамбовскую область».  

 

Окрепших детей привезли домой. «Муж сказал: «Бросай работу! Будем жить на одну зарплату». Так и сделали, здоровье детей важнее. «Освободилось место паспортистки в абонементном отделе, подруга очень звала работать. Но муж не пустил…» Всю свою нерастраченную энергию отдавала детям. Занималась с ними много: и читали книги, и ходили на лыжах, и собирали гербарий, и рисовали, и шили, гуляли по городу…

В октябре 1964 года к власти в стране пришел Леонид Брежнев. Началась новая страница в истории советского государства. Конечно, Брежнев тоже начал с принятия новых экономических реформ. Но они не оправдали себя, так как все те же застарелые причины мешали развитию страны. В экономике продолжали накапливаться негативные процессы: долгострой, расточительство средств, недоделки и т.п. … Это время назвали «застоем».

«В 1964 году старшая дочь пошла в 1-й класс. Младшая тут же в слезы: тоже хочет в школу! Но куда ей – еще только 5 лет. Еле уговорили год подождать. Так и пошла в 1-й класс с 6 лет…» Дети учились, и Женя снова устроилась на работу. Открылся новый сад № 10 по улице Железнодорожной, и заведующая прежнего сада рекомендовала Евгению в него поваром. Сад санаторного профиля был по своему значению единственным в области. Женя быстро влилась в коллектив, который долгие годы помогал ей. Работали на совесть, отдыхали интересно: выезжали в лес на природу с детьми сада и за грибами-ягодами, ездили на экскурсии по городам области, проводили утренники детские и взрослые тематические вечера, праздники отмечали всем коллективом. Женя активно участвовала в театрализованных представлениях, изумляя своих коллег. Девочки учились хорошо, были воспитанными и ухоженными. Первая учительница старшей дочери даже неоднократно просила выступить на родительском собрании и в комитете: «Евгения Серафимовна! Расскажите, как Вам удается так растить детей». Но она так и не решилась выступить: «Что я им скажу? Как можно это объяснить?! Я просто… очень люблю своих девочек». А муж ревновал ее к этой любви: «У тебя всегда только дети».    

В очередном отпуске в родной деревне муж трагически погиб в речном водовороте. Заядлый рыбак всегда был на речке, но в тот раз случился разлив – сорвало плотину в соседнем селе, и он не рассчитал свои силы. Было это в 1969 году. Случай потряс всю округу.

От мужа остался баян да пособие детям – по 15 рублей. Вся надежда только на себя. И она окунулась в работу. Работала в своем детском саду по три смены: две – на кухне, а третью ночной няней – велика ли зарплата повара. И была благодарна такой возможности: «Спасибо, что доверяли». Получали от школы средства целевого назначения: на покупку пальто или сапог. Сотрудницы сада приносили свои вещи для перешива детям. Купить-то тогда было трудно, а шить дешевле, поэтому проторила дорожку в ателье, многие закройщицы ее уже знали.

Дом готовился на слом, и семье в 1971 году дали комнату – 14 кв. метров в доме № 64 по проспекту Жданова (сейчас Металлургов) с соседкой – бабушкой. После колонки и печки они были рады и этому: паровое отопление, водопровод с горячей водой, ванна. Мебель в магазинах теперь стала появляться, но за ней нужно было стоять огромные очереди по записи. Очереди давно уже, как рассказывают мои старожилы, стали атрибутом социалистического быта. Стояли в магазине, в поликлинике, в бане, в кассах и т. д. Все помнят, как ждали привоза в магазин холодильников, как отмечались по записи. Долгожданный «Саратов» занял почетное место в комнате и «трудился» несколько лет. Я удивился этим бабушкиным воспоминаниям. Ведь это в 50-е годы они с трудом могли обеспечить себя мебелью и товарами, но тогда еще восстанавливалось народное хозяйство после войны. А в 70-годы что же, все по-прежнему? Но ведь прошло более 20 лет. Не переставая удивляться, читаю учебник истории: «…В конце 70-х гг. общий дефицит предметов потребления возрос, обострилась проблема обеспечения спроса на мясные и молочные продукты, товары для детей, хлопчатобумажные ткани и ряд других товаров массового потребления»[16]. В магазинах по-прежнему были полупустые полки, скудный ассортимент.

Жене хотелось бы чаще навещать отца, но она зачастую заменяла отпуск компенсацией. Отец писал, что деревня поредела; луга, «наигравшись» с кукурузой, засадили бахчами: арбузами и дынями. Сам он сторожит колхозные сады, которые «выросли» за рекой. Приехавшая через несколько лет в отпуск Женя поразилась облику деревни: избы, хоть и крытые теперь черепицей, можно пересчитать по пальцам, палисадники засохли, молодежи почти нет, река обмелела.

И почти со слезами вспоминает: «Какой простор: за рекой – сосновые посадки, полные маслят; дальше – земляничные поляны с лазоревыми цветами; а за ними вишневые сады…» «Отчего мы уехали а, Жень?!» – изумленно обращалась к ней сестра, когда, отнеся отцу еду, возвращались они из садов. Угостившись отборными вишнями, налакомившись земляникой, с полными туесками маслят шли они к родному дому, мечтая, чтобы всегда можно было сюда вернуться…

***

 

Я уже не удивляюсь активности бабушкиного поколения. Я понимаю, почему они такимибыли: они воспринимали все трудности как должное, не стремились переложить выполнение какого-либо дела на «чужие плечи».

Бабушка одна вырастила своих дочерей. Старшая поступила в Воронежский технологический институт. Младшая выбрала химическое училище в Киришах Ленинградской области, но не понравилось, и, закончив мончегорское торгово-кулинарное, стала работать продавцом. «Сразу стало легче содержать старшую дочь, смогли ей ежемесячно посылать по 20 рублей. А сколько ей было отправлено посылок…» Все вроде трудности позади. Младшая дочь выходит замуж, и зятя вскоре забирают в армию. Рождается внучка, так стала она бабушкой в 46 лет. Зять вернулся из армии, а она так прикипела к внучке, что и отдать не может. Так и растила ее до 16 лет как третью дочь, проведя через садик и школу, возя в отпуск в родную деревню. Вот и отца не стало. Остался покосившийся, ветхий дом (через несколько лет его снесли). А в лугах колхоз построил молочные фермы, на которых работало приезжее население Мордовии. «Знакомых сельчан уже и не осталось, деревня стала чужой.  Да и деревней-то назвать нельзя на каждом порядке всего 2-3 дома и пустота. В общем, так – непонятное поселение», – заключила бабушка.

Листая подшивки городской газеты, я вижу, что первые полосы по-прежнему отражают призывы и обязательства, т.е. без этого в стране при такой политике никак нельзя. Но я обратил внимание, что в номерах за 1980 год уже попадаются статьи с критикой на руководство: «Бег на месте», «Нужны не только призывы», «Сдерживают недоделки». Что это значит? Попытаюсь разобраться: к этому периоду выросло новое поколение людей. Видимо, эти молодые люди начали реально оценивать ситуацию в стране. С их стороны стало появляться некоторое недовольство, люди осторожно начинали требовать перемен.

В марте 1985 г. к власти в Советском Союзе пришел Михаил Сергеевич Горбачев. В отличие от своих предшественников он провозгласил гласность, плюрализм мнений, демократию. Началась перестройка всех сфер жизни общества. Прекратилась антицерковная пропаганда, и стали возводиться храмы. Церковь, я думаю, стала постепенно занимать исконно принадлежащее ей высокое место в душах людей. Когда меня крестили в 1990 году в маленьком домике на Монче, считающемся церковью (позже на этом месте выстроили прекрасный храм), среди готовящихся к крещению были люди всех возрастов: от младенца 6 месяцев до пожилой женщины – народу было три больших круга (так рассказывала мне мама). Значит, людям это давно было нужно.

Перестроечные идеи охватили все общество, экономические реформы «наступали» на народное хозяйство, но… Мои старожилы сокрушаются: «С полок магазинов исчезли опять и продукты многие, и товары. Жители-то все… стали снабжаться по талонам, а то и по визиткам каким-то, получали в домоуправлениях. А как страшно было эти бумажки потерять нам, пожилым-то. Мудрено ведь все носить с собой. А очереди-то эти проклятущие, еще стоишь, да и не получишь ничего – кончилось. Сколько уж можно над людьми издеваться?!» Таким образом, кончился запас доверия общества по отношению к власти.

А в это время моя бабушка собралась уходить «на пенсию». Трудовой стаж, насчитывающий долгие годы, незаметно приближал Евгению Серафимовну к этому рубежу. Все это время она работала в 10 санаторном детском саду, где очень славились «меньшенинские пироги». Евдокия Гордеевна работала с бабушкой на кухне детсада несколько лет: «Ой, какая была Женя! Как она работала!!! Боже мой! Какая у вас мама трудолюбивая! Ведь, бывало, столько на кухне переделает и двоим не справиться. Как все успевала? И все торопится, бежит к своим детям…» Родной коллектив во главе с профсоюзным  комитетом ходатайствовал перед горисполкомом о выделении ей с дочерьми 2-х комнатной квартиры. Квартира на улице Бредова казалась огромной (тридцать два квадратных метра). «Неужели все мое?!» – ахала она…

А я задумался: 30 лет бабушка стояла в «очереди» на улучшение жилищных условий, почти весь свой трудовой стаж. И только выработав его, удостоилась от государства права на получение того жилья, о котором мечтала, – квартиры. Даже представить себе страшно, сколько лет бабушка (и такие, как она) жила в холодных, продуваемых стенах, заготавливала дрова и носила воду с улицы.

Конечно, бабушка была очень довольна. Но задумывалась ли она, как это несправедливо? «И эту-то не так просто было получить. Сколькоя выходила в горисполком. Бывало, ужин нужно раздавать в саду, а завком на кухню заглянет – Женя! Беги скорее в горисполком, там Прохоров прием ведет. Ой, думаю, уже так устала туда ходить; уже, кажется, ничего не надо. Уж сказали бы окончательно «нет», чем так мурыжить…Ведь однажды пришла туда, а уборщица на этаже (знакомая) и говорит: «Слышала, что отняли у тебя. Не дают!» Господи! Я бросилась в сад, там поднялась вся общественность за меня. Вот так, благодаря девкам и получила. И то, уже знала, что моя будет квартира, уже документы выписала, а заведующая Ольга Тимофеевна сказала: «Женя, никому не говори, пока не переступишь порог. Сейчас все люди – враги…» И я молчала, а так хотелось поделиться радостью». Поэтому бабушка считает, что квартира ей досталась дорогой ценой.

Заведующая очень просила бабушку еще поработать: «Как Вы готовите, Евгения Серафимовна! Вас невозможно отпустить!» Да и самой ей было страшно представить, что в трудовой книжке появится запись «уволена». Но ранние вставания (к 5 часам на работу) и тяготы жизни дали о себе знать частыми недомоганиями. И вот в 53 года в звании «Ветеран труда» стала она пенсионеркой. Но и по дому работы нашлось достаточно; тем более, что через 3 года появились еще 2 внука. «Так ведь на пенсии – какие деньги. Все, что скопила 8 тысяч рублей – и те, попав под реформу, «исчезли». Ну почему же не заботятся о людях те, в чьей это власти?» – досадовала она в своих размышлениях. «Ведь то за мебелью ночные очереди, то за продуктами по талонам да по визиткам, то подписи на заем у нас (что дадут, то и отбирают), а то и вовсе денежная реформа какой удар по людям…Страшно за будущее детей и внуков в таком государстве, никак не способствует оно «подняться». Простой человек, такой, как моя бабушка, в эту фразу вложил горькое разочарование долгими годами терпения и ожидания лучшей жизни.

Бабушка гордилась своей пенсией – 132 рубля. «Я такую большую за счет переработок получила, ведь все старалась в две смены, чтобы вас вырастить. В основном все получали по 120 рублей, а ведь некоторые, – вспоминает бабушка, – и по 100, и по 80…» Что можно было купить на пенсию 80-х годов? Да много чего, – отвечают мне старожилы. Тогда ведь и заработок-то был: 70 рублей – аванс, 100 – получка. Так что 120 рублей – это было неплохо. Все получали одинаково. Я подумал, что действительно неплохо, если моя бабушка смогла отложить на сберкнижку. «Но недолгое это было время, реформа, будь она неладна, быстро навела порядок. Теперь снова ничего нет. И ведь чего только не выдумают: и миллионерами-то нас всех делали в одночасье (смех сквозь слезы), а нули-то пустые. Нет больше сил играть в эти «кошки-мышки»… Теперь вот тыщу носят нам, а мы мечтаем о той сотне», – сокрушаются мои старожилы. Бабушка не понимает: раньше у нее была пенсия самая большая (больше всех, как она говорит), а сейчас – самая маленькая. Я тоже не понимаю. Пенсии теперь у всех разные. Но знаю, что бабушкина пенсия значительно ниже минимального заработка (я ориентируюсь на информацию моих рассказчиков и социальных работников в прессе и по телевидению. Половину этой суммы мы с бабушкой платим только за коммунальные услуги (квартиру, свет, телефон). Я хожу в магазин и имею представление о ценах. На эту сумму в месяц можно купить очень мало продуктов (на месяц не хватит), а об одежде или обуви совсем нет речи – на эти деньги купить невозможно.   

 Такая политика руководителей страны привела к тому, что в конце 80-х начале 90-х годов советское общество стало быстро расслаиваться на богатых и бедных.  

 

Думала ли прежде бабушка, что будет встречать 70-летие с такими горькими мыслями? Если раньше было – «мы рождены, чтоб сказку сделать былью», то теперь – «не жили богато, и нечего начинать». Все чаще и чаще обращается она за силой и защитой к воспоминаниям своего детства: «Помню, как-то мама говорит: «Вон Пигарев приехал, сидит на пеньке у канавы, где дом-то его был…» Мы тогда посмеялись над ним. А сейчас так бы и вернулась туда, прошлась по своей деревне, навестила бы родные могилки, да и села бы у канавы – вместо дома теперь, как тот Пигарев. Ведь страдала тогда его душа по родному краю, по жизни своей: и дома уже его нет, а хоть вблизи на пенечке посидеть, вспомнить жизнь, коснуться родных истоков и остаться…»

 

Почему они обращаются к воспоминаниям своего прошлого? Нет, не только потому, что были молодые и сильные. А потому, что верили в лучшую жизнь. «70 лет ждала лучшего, так все в нужде и прожила. А теперь уж все «жданки» кончились…» Что государство приготовило рожденным в 30-е годы?

с раннего детства и на протяжении всей жизни для них «Труд – главная основа жизни!»;

военное лихолетье и послевоенное время – обездоленность, голод, раздетость-разутость. Поэтому у них – особое отношение к продуктам (до сих пор имеются мешочки с засушенным хлебом) и бережное отношение к вещам (носят до заплат, а новое чтобы лежало про запас в сундуках и шкафах);

нечеловеческие жилищные условия (особенно это ощутимо в нашем Заполярье, где 9 месяцев – зима);

страх перед властью. Поэтому они не знали о прошлом родителей, не могли сопротивляться и высказывать недовольство политикой руководства страны. Поэтому на субботники и демонстрации они шли в обязательном порядке, боясь потерять работу, жилье, лишиться еще каких-нибудь благ;

 – очереди, списки, карточки, талоны – на все и вся; тем самым постоянно оказывались в роли просителей перед властью;

– «бедная» зарплата, низкое пенсионное обеспечение и даже «отнятие» вкладов вследствие непродуманных денежных реформ.

 

 

 

Вот так власть «заботилась» о своем народе. Мне удивительно другое: сквозь все это, или несмотря на это, они верили в лучшую жизнь, потому что очень хотели, чтобы так было.   

 

 

 

 

Почему они были такими?! Моя бабушка обращала мое внимание на поведение людей в те годы: «Понимаешь, мы были интересны друг другу, может, и потому, что у нас не было ничего другого».

 

До сих пор в нашей стране власть не несет ответственности перед народом; перед ветеранами и пенсионерами, которым удалось дожить до 80–90 лет (потому что сильные были духом). Но кто их слышит теперь? Что же с нами происходит? Почему опять, в который раз – лучшие надежды на преобразование общества терпят крах?! Я пока не могу в этом разобраться. Но думаю, что пока не будет ответственности власти перед народом и пока ценность человеческой жизни не займет главенствующее место при разработке очередных программ и реформ в государстве, народ не будет жить хорошо.

Я закончил свою работу и в итоге могу согласиться с бабушкой. Ее поколение является «фундаментом» нашего общества. Они с готовностью отдали все на развитие своей страны. Ведь фундамент – опора, основа, крепкая, надежная, выдерживающая большие нагрузки.

После этой работы я смотрю на бабушку другими глазами: оказывается, как много я о ней не знал, и ведь мог так никогда и не узнать.


[1] Россия и Европа // Газета «История», №15, апр.2000. С.11; Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России. ХХ век. Учебное пособие для 9 кл. общеобр. учрежд. 3-е изд. М., 1997. С.172.

[2] Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России. ХХ век. Учебное пособие для 9 кл. общеобр. учрежд. 3-е изд. М., 1997. С.184; История России. Советское общество. 1917-1991. Экспериментальное учебное посбоие для средних школ / Ред. Журавлев В. М., 1997. С.254.

[3] Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941 гг. М.: РОССПЭН, 1999. С.184, 191.

[4] Россия и Европа // Газета «История». №15, апр.2000 г. С.11.

[5] Бойцов М., Хромова И. Послевоенное десятилетие. 1945–1955. М., 1999. С.91.

[6] Киселев А.Ф., Щагин Э.М. Новейшая история отечества. ХХ век. Т.2. М., 1999. С.253.

[7] Киселев А.Ф., Щагин Э.М. Новейшая история отечества. ХХ век. Т.2. М., 1999. С.256.

[8] Лукичев Ю.С. Город в красивой тундре. Мурманск, 1993. С.65.

[9] Лукичев Ю.С. Город в красивой тундре. Мурманск, 1993. С.65.

[10] Сопча – (сопт – пена). Сопчуайвенч, возвышенность. В предгорьях Монче-тундры в районе промплощадки комбината «Североникель».

[11] Тростники – болотная местность на окраине Мончегорска.

[12] Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. М.: РОССПЭН, 1999. С.56.

[13] Прогулка по главной улице Мончегорска // «Мончегорский рабочий». 19 сентября 1996.

[14] Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941 гг. М.: РОССПЭН, 1999. С.5.

[15] История России. Новейшее время. 1945–1999. М., 1999. С.157.

[16] История России. Новейшее время. 1945–1999. М., 1999. С.159.

22 июня 2009
«Поколение 30-х как «фундамент» нашего общества на примере жизни моей бабушки»
Темы

Похожие материалы

20 ноября 2013
20 ноября 2013
Московские тюрьмы в рассказах и фотографиях историка-архивиста Михаила КОРОБКО. Из цикла семинаров «Москва. Места памяти».
1 ноября 2014
1 ноября 2014
Об истории уникального дневника охранника ГУЛАГа, гипотетической биографии Ивана Чистякова и европейских изданиях книги рассказывает Ирина Щербакова.
22 декабря 2011
22 декабря 2011
Большой проект журнала «Новое литературное обозрение», посвященный «августам как высшим точкам социальных бифуркаций ХХ века» (августы 1914, 1939, 1945, 1968, 1991 годов), приглашает авторов
22 января 2015
22 января 2015
До Второй мировой войны члены религиозной общины квакеров спасли жизнь тысячам людей. Они действовали столь деликатно, что об этом едва ли известно и по сей день.