Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
7 ноября 2011

«Октябрь» Эйзенштейна: между художественным изобретением и мифом о революции

"Октябрь", 1927. Кадр из фильма

«Октябрь» создавался по заказу Октябрьской юбилейной комиссии при Президиуме ЦИК СССР. Создание юбилейных художественных фильмов о революции было доверено всего нескольким режиссерам (в 1927 г. на экраны страны также вышли «Конец Санкт-Петербурга» Вс. Пудовкина и «Москва в Октябре» Б. Барнета). Однако именно «Октябрь» стал самым масштабным проектом советского кино 20-х гг. Правда, на его реализацию было отведено менее года. Эйзенштейн и Александров приостановили работу над фильмом о коллективизации «Генеральная линия» и в срочном порядке начали сбор материалов о «десяти днях, которые потрясли мир» (так назывался первый вариант сценария – одноименная книга Дж. Рида послужила одним из его источников).

«Стотысячная армия перед киноаппаратами»

Кадры из фильма

К съемкам юбилейной киноэпопеи приступили только в апреле 1927 г. Стиль их организации можно назвать «революционным искусством в действии» – сегодня он поражает воображение не менее, чем сам фильм. В распоряжение съемочной группы были предоставлены беспрецедентные по тем временам ресурсы и полномочия. Как написал Эйзенштейн, они осуществляли «внедрение кинематографа в быт».

«Эти полгода мы работали в Ленинграде. По-моему, этот город имеет все основания быть нами недовольным. Мы сражались против его теперяшних привычек, теперяшней его жизни… Мы боролись с людьми, заставляя их возвращаться на десять лет назад»

(здесь и далее – цит. из статьи С. Эйзенштейна «В боях за «Октябрь» / «Комсомольская правда», 2 марта 1927 г.).

В поисках «типажей» «ассистенты ловили людей, подошедших по облику и требуемой роли, и требовали беспрекословного подчинения.»

В городе днем разводили мосты, останавливали трамваи, в отдельных районах отключали электричество. Для съемок исторического выстрела Аврора была заряжена двойным зарядом (для того, чтобы на экране было видно пламя), и многие дома на Невской набережной лишились стекол. Залп батарей Петропавловской крепости горожане приняли за сигнал о начале наводнения и бросились спасать вещи. Говорили, что съемки штурма Зимнего причинили дворцу больше ущерба, чем события 7 ноября 1917 г…

Картину удалось снять за полгода, хотя такая работа, по словам Эйзенштейна, должна была занять полтора – и это «при самом скромном подсчете». Съемки он вспоминает как шесть месяцев бессонных ночей, «жизнь в четвертом измерении».

«Иногда снимали по шестьдесят часов без передышки…Спали на лафетах пушек, на пьедесталах памятников…, в актовом зале Смольного, у ворот Зимнего дворца, на ступенях дворцовой Иорданской лестницы, в автомобиле (лучший сон!)… Остальное время снимали. Всего было снято несколько тысяч сцен. Точно не помню, сколько».

Всего было отснято 49000 метров пленки, охватившей огромный материал (из него в фильм вошло только 2000 м). Однако первоначальный замысел был еще грандиознее: фильм должен был охватывать период от февральской революции до окончания гражданской войны. В окончательный вариант вошли: сцена Февральской революции, встреча Ленина на Финляндском вокзале, расстрел демонстрации 4 июля, наступление Корнилова на Петроград и «Дикая дивизия» генерала Крымова, штурм Зимнего и 2 Всероссийский съезд Советов.

«Вырезать Троцкого!»

Премьера «Октября» была назначена на 7 ноября 1927 г. По воспоминаниям Г. Александрова, в этот же день в монтажную пришел сам Сталин и приказал срочно вырезать все сцены с Троцким («Эпоха и кино», 1983 г.). Оказалось, что утром, во время юбилейной демонстрации, отряды ГПУ пресекли попытку «восстания» «троцкистской оппозиции».

В результате в день юбилея фильм был показан в Большом театре не полностью и фрагментарно. Его перемонтаж и доделка заняли еще несколько месяцев. Наконец в марте 1928 г. С. Эйзенштейн объявил:

«Октябрь» — эта трудная по заданию и выполнению фильма, долженствующая передать зрителю мощный пафос тех дней, которые потрясли мир, устанавливающая наш новый подход к снимаемым вещам и фактам, воздействующая на зрителя новыми трудными методами киноискусства, требующая острого и напряженного внимания, — закончена. Слово за зрителем!» («В боях за «Октябрь»).

Газета «Правда» торжественно сообщала: «100 кинотеатров РСФСР одновременно демонстрируют революционный боевик «Октябрь».

Однако после 1933 г. фильм уже нигде не показывался, хотя и был признан классикой советского кинематографа. Видимо, потому, что в «Октябре» не нашлось места образу Сталина, и не очень удачно вышел Ленин (его роль сыграл рабочий Никандров, выбранный Эйзенштейном на эту роль только благодаря внешнему сходству). К 20-летнему юбилею революции выйдет «Ленин в Октябре» М. Ромма, который закрепит новую модель советской историографии: согласно ей успех переворота обеспечили не «революционные массы», а два лидера – Ленин и Сталин.

«Каталог изобретений»

Эйзенштейн считал, что его фильмы (а также новое, революционное советское кино) должны «перепахивать» психику зрителя как трактор. На протяжении 20-х гг он разрабатывал кинотеории, открывающие путь к прямому воздействию на сознание зрителя.

«Стачка» и «Броненосец Потемкин» воплотили теорию «монтажа аттракционов» – агрессивно-эмоциональных кадров, шокирующих зрителя и вызывающих нужную режиссеру эмоцию (классическим примером стала жестокая сцена расстрела безоружных людей на Одесской лестнице). «Лестницей» «Октября» Эйзенштейн называл сцену развода моста в эпизоде разгона июльской демонстрации – она смонтирована как серия кадров со сценами насилия над безоружными демонстрантами (трупы на площади, издевательство обывателей над раненым большевиком, дамы, колющие его зонтиками, убитая женщина и мертвая лошадь, повисающие над водой).

В «Октябре» «монтаж аттракционов» был дополнен «интеллектуальным монтажом» – т.е. экранными образами, последовательность которых должна была порождать в сознании зрителя определенные ассоциации и понятия. Например, выступление на съезде меньшевика Эйзенштейн смонтировал с рядом арфисток, перебирающих струны, а после речи эсера на экране появляется балалайка (намек на то, что партия называла себя «крестьянской»). Музыкальные инструменты задумывались как метафоры убаюкивающего или легкомысленного выступления ораторов (правда, по словам советского критика и киноведа Н. Лебедева, у простого зрителя возникало недоумение: откуда на съезде Советов взялись музыкальные инструменты?) Зато слова большевика, выходящего затем на трибуну, монтажно подтверждались выстрелами орудий.

Классическим примером «интеллектуального монтажа» стала «нисходящая» серия богов – от Христа к ритуальным маскам и языческим божкам, – которая появляется в эпизоде наступления Корнилова на революционный Петроград. Далее следуют кадры с эполетами и наградными крестами, символизирующими понятие «родина». По Эйзенштейну, эти образные ряды должны были снижать пафос монархического лозунга «за бога, за веру, за отечество».

Фильм «Октябрь» был полон открытий в области киноязыка. Режиссер заставлял экран пульсировать и взрываться в сознании зрителя, его кадры конфликтовали и парадоксально сочетались между собой. Еще много лет Эйзенштейн подробно разъяснял свои монтажные изобретения, сделанные в «Октябре», в теоретических работах и на лекциях студентам-кинематографистам.

«Грубые трюки»

Эти эксперименты вызвали самые разные реакции критиков, партийных работников и «коллег по киноцеху». После премьеры «Октября» в Большом театре Вс. Пудовкин, если верить В. Шкловскому, произнес:

«Как бы я хотел иметь когда-нибудь неудачу такой силы. С этого дня все мы будем работать иначе.»

Основной претензией была «надуманность» и «лишние эффекты», неприемлемые в фильме на такую значимую тему и непонятные массовому зрителю. Например, Н. Крупская, выступавшая консультантом «Октября», в целом признала, что этот фильм – «кусок искусства будущего», но по поводу эпизода расстрела июльской демонстрации писала:

«Никуда не годятся грубые трюки: повисающая над водой на оглоблях при разведении моста убитая лошадь и покрывающий распущенными волосами доски того же моста труп убитой женщины. Чересчур рекламно, «театрально».

Самым радикальным образом «Октябрь» был раскритикован ЛЕФом, теоретики которого отстаивали идею «литературы фактов» и «монтажа фактов». О. Брик в своих статьях указывал на многочисленные отступления Эйзенштейна от реальности. Например, сатирическое педалирование темы «Женского батальона смерти» он считал нарочитым и даже бестактным – тем более, что ударницы, брошенные на защиту Зимнего, сыграли в октябрьских событиях значительно меньшую роль. А сцены, в которых матросы не дают населению грабить царский винный погреб и разбивают штабеля бутылок, Брик назвал плакатными и лживыми, т.к. борьба матросов за винные погреба после переворота была одним из «мрачных эпизодов Октября».

Э. Шуб, режиссер хроникально-монтажного фильма о революции «Великий путь» (1927), написала об «Октябре» статью с говорящим названием «Эта работа кричит»:

«Нельзя инсценировать исторический факт, потому что инсценировка искажает факт.

Нельзя Владимира Ильича заменять актерской игрой и лицом, похожим на Владимира Ильича.

Нельзя, чтобы миллионы крестьян и рабочих, не участвовавших в боях, чтобы наша смена — комсомол и пионеры — думали, что именно по “Октябрю” Сергея Эйзенштейна и Александрова произошли события тех великих дней.

В таких вещах нужна историческая правда, факт, документ и величайшая строгость выполнения — нужна хроника.»

Наиболее взвешенную оценку фильму дал В. Шкловский. В статье «Ошибки и изобретения» (1927) он указал, что эта картина не может рассматриваться в сравнении с хроникальными, это разные приемы творчества. «Октябрь» Эйзенштейна отличает «совершенно гениальная свобода обращения с вещами», и, несмотря на неправильное решение поставленной задачи, главная ее заслуга – «каталог изобретений». А также иронично отметил: если бы не революция, Эйзенштейн и Пудовкин были бы «дикими эстетами». Их тягу к экспериментам востребовало само время, позволив им создавать бескомпромиссные и подлинно «большевисткие» вещи.

Из западных рецензий обращает на себя внимание отзыв немецкого киноведа и критика З. Кракауэра. О «Броненосце Потемкине» он отзывался восторженно, называя его «настоящим искусством» и прорывом кино к «подлинной истории». В следующем фильме Эйзенштейна Кракауэр увидел советскую пропаганду:

«Фильм Эйзенштейна «Десять дней, которые потрясли мир»—это официальная картина о революции. Очевидно, он снят по заказу советского правительства, чтобы история тех памятных дней распространилась по городам и весям. В нем преподносится официально одобренный урок истории: Керенский был таким, Корнилов таким, а мы вот такими. Здесь шли горожане, а там на посту стояли наши. Надо сказать, что, на наш вкус, иллюстраторы кое-где слишком вольно обходились с историей. Зачем нужно было делать Керенского таким трусом? Так ли уж нужен эпизод, в котором юнкера крадут ложки? С нашей точки зрения, подобными деталями создатели картины только без надобности дискредитировали собственное детище.» (З. Кракауэр. Статьи о советском кино).

Подобные подозрения в политической ангажированности Эйзенштейна возникнут вновь во времена постсоветской ревизии советского наследия. Режиссера все чаще будут рассматривать как «тоталитарного художника» и фальсификатора истории, а в его отношении к зрителю видеть воплощение жестокости советской власти, которая делала из населения «новых людей» железной рукой.

От метафор к мифологии

«Октябрь» начинается кадрами разрушения статуи Александра III (в одной из своих заметок Эйзенштейн написал, что он давно мысленно примерял к этому памятнику «вдову» и не смог удержаться от соблазна – тем более, что «какая история без гильотины?»). На самом деле, памятник, торжественно и «всенародно» установленный возле Храма Христа Спасителя в 1912 г, был разрушен в 1918 – согласно декрету новой власти «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг». Многие зрители должны были об этом помнить, поэтому очевидно, что кадры с разрушением тяжеловесного монумента были не «историческими», а символическими (в эпизоде «корниловского мятежа» он на глазах у зрителя сам собой «собирается» из обломков). По сути, в самом начале фильма о революции Эйзенштейн заявляет о своем праве на свободное обращение с материалом. Главной его задачей была собственно художественная – создать «100 % эмоционального захвата», как в фильме «Броненосец Потемкин».

Однако советская история обошлась с «Октябрем» по-своему, придав многим его сценам и кадрам документальный характер. Например, кадры с матросами на чугунных воротах Зимнего дворца вошли в советские учебники в качестве фотографий (позже их повторит и тем самым закрепит их «документальность» М. Ромм в фильме «Ленин в Октябре»). В реальности ворота были открыты, а для Эйзенштейна был, видимо, важен символизм кадра с матросом, наступающим ногами на литой царский герб.

Современные историки утверждают, что Зимний был взят значительно меньшими силами, чем это показано в «Октябре» (не случайно в 20-е гг события 6-7 ноября вполне легитимно назывались «переворотом»). Для Эйзенштейна массовость штурма в «Октябре» — значимая часть его социального эпоса и художественный финал трилогии. В жестоких эпизодах разгона демонстраций в «Стачке» и «Октябре», расстрела мирных горожан в «Броненосце Потемкине» он воплощал жертвенность и отчаяние «низов», к которым власть относилась как к «пушечному мясу» (прямая аллегория есть в «Стачке», где кадры разгона демонстрации монтируются с бойней быков). В «Октябре» толпа превращается в «революционную массу», которая переламывает ход истории.

В целом создается впечатление, что «старый мир» претил Эйзенштейну стилистически, своей пышностью и пафосом. И в духе времени, как авангардному художнику ему не жалко было этот «мертвый мир» разрушить. Эти настроения Эйзенштейна хорошо почувствовал В. Шкловский, как человек той же художественной эпохи. В романе «Эйзенштейн» он написал:

«Октябрь» – лента о конце вещей, о другом мире, и в то же время она выражает старый мир через его вещи…»

Личные вещи императорской семьи участвуют в ряде эпизодов «Октября», и на них обрушивается вся ирония и сарказм режиссера (например, в сцене «спальня царицы» матрос видит, как «переглядываются» иконы, пасхальные яйца, горшки, биде, эротическая скульптура и фарфоровая свинья; главной эмоцией этого эпизода Эйзенштейн называл отвращение).

Поэтому начало штурма Эйзенштейн трактует как начало новой эры, которая наступила в полночь, в 00 часов (и не столь важно, что он «подвел часы», т.к. исторически штурм начался после часа ночи). В финале о рождении нового мира возвещают часы всего мира.

«Октябрь» на уроках истории

Возможной сверхзадачей работы с материалами о революции 1917 г. на уроках истории может стать доказательство следующего тезиса:

Последовательность революционных событий давно восстановлена. Однако не факты создают наши знания о прошлом, а их интерпретация, выбор языка описания. Эта проблема до сих пор актуальна: что произошло 25 октября (7 ноября) 1917 г: государственный переворот, Великая социалистическая революция, народный бунт или это был хаос безвластия, которым воспользовались большевики?

Историческая реальность существует лишь как совокупность точек зрения, разницу которых демонстрируют уже воспоминания о тех днях (на уроке можно, например, сравнить цитаты из книг воспоминаний – Дж. Рида, Л. Троцкого, мемуаров «Защита Зимнего дворца» белого офицера А. Синегуба и других).

В этом смысле «Октябрь» С. Эйзенштейна и Г. Александрова является одной из версий исторических событий. Этот фильм позволяет поднять на уроках истории ряд «проблемных» тем и актуальных вопросов (кроме того, благодаря своей многоплановости «Октябрь» может послужить основой факультатива, на котором ученики могли бы формировать исследовательские навыки).

1. Революция и насилие

Насилие — неотъемлемая часть любого восстания и переворота (в канонической советской версии это было «героическое» и «исторически оправданное» насилие угнетенного большинства). История показывает, что революции сопровождаются также всплеском стихийного насилия – эту сторону революции 1917 г. описал М. Горький в цикле статей «Несвоевременные мысли».

Однако для Эйзенштейна как художника тема насилия – одно из глубинных оснований его творчества (см. его статью «Как я стал режиссером»). Фильм «Октябрь» пронизан насилием, однако решается эта тема специфически, отчасти под влиянием социального заказа, отчасти из-за художественных и личных убеждений режиссера.

Какие виды насилия есть в «Октябре» и чем обусловлено их появление? Насилие власти (Временного правительства), насилие и жестокость обывателей, насилие вещей «старого мира», насилие над зрителем… Как сочетается в фильме насилие и авторская ирония? О каком насилии Эйзенштейн умалчивает? Какие из видов этого насилия не исчезли, а преумножились в сталинское время?

Работа с этой темой может строиться в виде группового анализа соответствующих фрагментов.

2. Размышления о природе «мертвой власти»

В фильме Эйзенштейна власть Временного правительства показана сатирически. Как и Ленина, Керенского сыграл непрофессиональный актер (студент с чертами внешнего сходства), и Эйзенштейна совершенно не смущало, что он переигрывает, ни разу не меняя глуповатого выражения лица (этот сатирический портрет можно сравнить с различными воспоминаниями о Керенском как государственном деятеле)

Разоблачению «имперского» властолюбия Керенского посвящены фрагменты с его «восхождением» по царской лестнице и времяпровождением в библиотеке Николая II. Антитезой этим образам является финальный образ подростка-беспризорника, засыпающего на царском троне (не столь однозначный, как может показаться на первый взгляд).

Однако предметы из царского интерьера, с помощью которых сатирически «снижается» образ Керенского, могут стать метафорой любой власти, занятой самолюбованием. Лестница, «демократические» рукопожатия с рядом министров, сравнения с Наполеоном и павлином – каждый из этих образов является ее точно подмеченным символом и применим к любому диктатору или властолюбивому чиновнику.

Задачей при работе с этой темой может стать вычленение и объяснение природы этих символов (метафорическая (павлин), культурно-историческая (Наполеон ) и т.д.)

3. «Октябрь» и советская историография

«Октябрь» заложил основу советской канонической версии истории революции. Однако по мере взятия Сталиным всей полноты власти она корректировалась (появились тезисы о «предательстве» Каменева и Зиновьева, приуменьшилась роль Троцкого и возросла роль Сталина, сформировался образ Ленина).

Как «Октябрь» повлиял на советскую историографию? (героический пафос, массовость штурма, первое вычленение значимых событий). Чем следующий юбилейный фильм М. Ромма «Ленин в Октябре» отличается от «Октября»? (художественные и идеологические отличия).

Эти вопросы могут стать темой самостоятельных исследований.

4. Механизмы агитации и пропаганды

В «Октябре» достаточно много талантливо сделанных, но служащих прямолинейной агитации образов и метафор. Эпизод с «корниловским мятежом» (дискредитация лозунга «за веру, царя и отечества»), тема женского батальона (дискредитация защитников Зимнего дворца), выступления ораторов на съезде (выделение речи большевика), образы Временного правительства (сатира), эпизод «спальня императрицы», «часы всего мира», «гаврош на троне» и др.

Как они сделаны? На какое восприятие рассчитаны? Какие метафоры Эйзенштейна понятны и воздействуют на сознание до сих пор? Какие из них проявляется их двусмысленность или неучтенная режиссером многозначность? Чем они близки к современной рекламе и чем от нее отличаются?

Дополнительные материалы:

Ольга Романова

7 ноября 2011
«Октябрь» Эйзенштейна: между художественным изобретением и мифом о революции

Похожие материалы

1 декабря 2014
1 декабря 2014
Начало первой войны мне запомнилось тем, как по ночам самолеты сбрасывали на город много светящихся «фонариков». Утром следующего дня мы собирали эти «фонарики» в огороде, на улице, во дворе и на полях. Некоторые висели, зацепившись на деревьях и проводах. Это были металлические цилиндры, подвешенные на маленьких оранжевых парашютах. Как нам объяснили позже, это было психологическое воздействие, чтобы вынудить население покинуть город.
15 мая 2015
15 мая 2015
Перевод главы о культуре 20–30-х гг. из современного учебника истории ХХ век для старших классов Португалии.
17 апреля 2014
17 апреля 2014
На какой музыке Денисов учил своих консерваторских студентов, какие записи показывал, какие носители при этом использовались? О здешней культурной ситуации в сравнении с мировой – в беседе с учениками Эдисона Денисова Юрием Каспаровым и Владимиром Тарнопольским.
15 мая 2015
15 мая 2015
Перевод главы о культуре 20–30-х гг. из современного учебника истории ХХ век для старших классов Португалии.

Последние материалы