Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
9 мая 2011

9 мая в воспоминаниях «простых людей»

Москва встречает победителей. 1945. Фото Г.Петрусова. Источник: www.borodulincollection.com

Предлагаем вниманию читателей фрагменты воспоминаний о том, каким был день 9 мая 1945 года в разных судьбах и уголках страны, а также размышления об этом дне, появившиеся у рядовых советских людей по прошествии времени. (На основе материалов «Уроков истории»).

Л.С. Суркова. День Победы. Из книги «Жизнь советского обывателя, описанная им самим»

http://urokiistorii.ru/1497

Москва

Восьмого мая продавщица отоварила хлебные карточки одним белым хлебом. Объясняет, что слышала – войне конец. Радист Жора уловил английское сообщение – вроде бы немцы капитулировали.

Мы не верим.

В этот день нас перевели обратно в общежитие – уже тепло, цветут яблони. С новыми соседками, сёстрами в шинелях, Витей и Асей, дочерьми пропавшего без вести генерала, получили комнату, в которой студенты грелись, сжигая на кирпичах бумаги. Потолок почернел от копоти.

Нашли в подвале побелку. Прибиваю к палке свою платяную щетку, она же мочалка, она же теперь кисть. Кончили белить в половине третьего ночи. А в три часа – стук в дверь, словно землетрясение.

– Вставайте, война кончилась!

Все двери открыты, в коридоре толпа. Заводят патефон. Гаснет свет, включаем через батарею. Патефон играет румбу, все танцуют, поют, целуются-обнимаются, смотрят в глаза друг другу – неужто дожили?

Утром Лиля, Нюра, Исаак Каганов собираются на Красную площадь. У меня на девятое билет в Большой, на «Князя Игоря», Паша купила. Надо выйти пораньше, а то не протолкнёшься.

В самом деле, толпа течёт по улице, как река. В неё впадают ручьи из переулков. Все стремятся в центр. Туда же пытаются проехать грузовики с солдатами. Солдаты нагибаются, целуют тех, до кого можно дотянуться. В кузов бросают пачки Беломора, протягивают бутылки.

Описать, что было на Театральной площади, не в моих силах. Такого не было и не будет. Всё, что копилось четыре года – муки, надежды, разочарования, потери – единым духом вырвалось наружу, обняло всех, многократно усиленное. Кажется невозможным, но все друг друга понимали, породнились до близости.

Многие рыдали – потеряли родных, близких. Их утешители тоже плакали. Потери были у всех. В нашей семье пропал без вести двоюродный брат Неех. Семьи маминой племянницы, тёти Розы с мужем, дяди Якова с женой остались в безымянных, неведомых могилах.

Расспрашивали солдат, где воевали, не встречали ли моего отца, сына, брата? Вынимали из кармана чекушки, стаканчики, бутерброды, угощали соседей.

Подъехал Утёсов со своим автобусом, ему аплодировали. Из-за шума ничего не слышно, он уехал на Красную площадь.

Толпа ликовала и плакала.

Где-то сейчас Валя, сидит, небось, в части…

К семи часам я пробралась в театр. Паша уже сидела на месте. Из оркестровой ямы грянули гимны – советский, американский, английский. Звонок – оркестр заиграл увертюру. Зрители кричат, машут руками: – Потом увертюру! Передавайте речь Сталина!

Администратор отмахивается – трансляция только на площади.

Зал наполовину опустел. Соседка вернулась в одном туфле. Оперу исполнили, как никогда, с большим воодушевлением.

На площади остались папиросные коробки, бумажные стаканчики, туфли и шляпы. Домой меня подвезли солдаты.

Открываю дверь, навстречу – Валя! На столе – роскошная ветвь цветущей яблони. Он приехал без увольнительной, влез в окно, на второй этаж!

Будущее туманно. После защиты диплома нет ни жилья, ни постоянной прописки. Неизвестно, когда Валю демобилизуют. Но это всплывёт потом. Сейчас – счастье, война кончилась!

Его демобилизовали после моей защиты. Спросили, откуда ушёл в армию. Он назвал адрес общежития, номер комнаты. И получил в новом паспорте постоянную московскую прописку! Рядом с воинской частью, в лесотехникуме, Вале пообещали работу и комнату. Но вышел закон, что незарегистрированные браки не дают никаких прав. Пришлось идти в ЗАГС. Там очередь непомерная – пришли даже пары, прожившие по 20 лет. Теперь я могу прописаться на Правде. А пока Валя на работе не оформился, он ночует в общежитии, на двух пеленальных столиках, оставшихся от госпиталя.

 

9 мая в судьбе российских немцев

Из отрывка сочинения Яны Голубевой «На улице моих утрат Зиме господствовать полгода», 2007 – 2008 г.

http://urokiistorii.ru/node/347

Конец войны и день Победы прабабушка вспоминает так: «Все радовались и говорили: «Наконец-то наших мужей отпустят!» А она плакала и говорила: «Ваших отпустят, а мой уже никогда не вернётся».

Но рано они радовались – с окончанием войны не кончились страдания российских немцев. <…>

В районах проживания трудармейцев и их семей создавались спецкомендатуры. Но люди надеялись, что им недолго осталось ходить под комендатурой. Многие готовились ехать назад, домой, откуда их депортировали в начале войны. Они верили, что победа изменит их жизнь к лучшему. Ответом на эти надежды стали новые репрессии, которые окончились только после смерти Сталина. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 декабря 1955 г. с российских немцев были сняты все ограничения. Моя прабабушка была освобождена от спецпоселения 17 января 1956 г.

 

Частушки

Из работы Аксиньи Козолупенко «Частушки жителей села Свобода (Республика Башкортостан, Куюргазинский район) о рождении, жизни и смерти одного из совхозов СССР» (2001 – 2002 г.).

http://urokiistorii.ru/node/310

Здравствуйте, друзья-подруги,
Здравствуйте, родители!
Пришли втроем на двух ногах
Фашистов победители!

Комментарий А. Козолупенко. Эта частушка о трёх инвалидах войны: Баркове Кузьме Антоновиче (1905–1986), Кальченко Алексее Николаевиче (1923–1996), Араптанове Гайсе Ирисовиче.

В Свободинский сельсовет
Провели электросвет.
Осветились уголки,
Но где же наши мужики?

Комментарий А. Козолупенко. Электрификация всего Свободненского сельского совета началась в 1946 году.

Девочки, была война,
А сейчас – Победа!
Гуляла раньше я одна,
Теперь гуляю с дедом.

Эй, районная газета!
Объясни мои дела.
Мужиков в деревне нету –
От кого я родила?

 

Победа!

Из работы Натальи Мальгиной «Война глазами солдата, как я ее вижу» — на основе рукописной книги Лазаря Евсеевича Рубинчика «Воспоминания и размышления солдата об отдельных событиях Отечественной войны 1941–1945 годов».

http://urokiistorii.ru/node/251

«Наш батальон продвигается на запад. 7 мая 1945 года располагаемся в лесу возле острова Узедом.

Все тихо. Стрельбы больше не слышно. Сразу же начали шуровать по домам в поисках съестного.

С одним из бойцов нашей роты заходим в небольшой деревянный домик. Нас молча и настороженно встречают старик и несколько женщин. Мы знаем, куда надо идти, и сразу открываем дверь в кладовку, где обычно хранятся колбасы, вино, иногда мед. И вдруг слышим необычный в данной ситуации крик старика: «Комендант, комендант!» Старик кричит и пытается не пустить нас в кладовку, к продуктам. Вот чудак, идет война, и у нас в руках автоматы. Но в это время заходит комендант (вероятно, он слышал вопли старика) и говорит нам: «Ребята, не берите здесь ничего, идите в расположение своего батальона, война кончилась!» Мы выпили с комендантом шнапс и умчались в свою роту. Там уже знали все, что война окончена.

Дело было днём 8 мая 1945 года.

Победа! Войне конец! Все мы были счастливы. Не сговорившись, начали палить в воздух, а потом бросать оружие и боеприпасы в море. Бросали автоматы, пистолеты и даже пулеметы. Ведь твердо верили – закончилась последняя в истории война и больше никогда-никогда не будет войн».

 

Возвращение домой

Из работы Натальи Мальгиной «Война глазами солдата, как я ее вижу» — на основе рукописной книги Лазаря Евсеевича Рубинчика «Воспоминания и размышления солдата об отдельных событиях Отечественной войны 1941–1945 годов».

http://urokiistorii.ru/node/251

Хорошо помню товарный состав, в котором мне предстояло приехать в Москву. Состав состоял из теплушек (товарных вагонов). В двух или трех ехали девушки-солдаты, их демобилизовывали в первую очередь. Многие из них пили шнапс не хуже мужиков и были очень наглы. Поезд был украшен лозунгами и, как тогда полагалось, портретом товарища Сталина на паровозе. Это был второй эшелон с демобилизованными, направляемый из Германии в Москву. Поэтому на каждой станции, после того как пересекли нашу границу, нас встречали оркестрами, а иногда устраивали митинги. Ехали очень долго, пути в то время были плохими. В теплушке, где я находился, размещалось человек сорок. Лежали на двухэтажных нарах: слева от входа расположился я. Рядом – сержант, фронтовик с полным набором орденов. Было удивительно, что в то время, когда большинство демобилизованных везли тяжелые чемоданы с «трофеями» (один дядя приволок даже в вагон огромное венецианское зеркало), у этого сержанта, кроме вещевого мешка, ничего не было. Мы разговорились, подружились. Сержант тоже окончил 10 классов до войны. На мой вопрос, почему он ничего не везет домой из поверженной фашистской Германии, ответил: «Война окончена. Начинается новая жизнь. У меня будут дети. И они меня спросят: откуда у нас немецкие “трофеи”. Как я посмотрю своим детям в глаза?» Ответ сержанта меня тогда поразил, я запомнил его дословно. Но в то время мне казалось, что вполне оправданно мизерное количество вещей, заимствованное у немецкого населения и умещающееся в чемодане или вещевом мешке солдата. Ведь мы видели, когда ехали домой, вагоны, нагруженные коврами, мебелью, антикварными изделиями. Все это старшие офицеры и генералы отправляли в Россию, в города, где жили их семьи.

Так вот тогда, после разговора с сержантом, я понял, что оправдания мародерству в любой его форме быть не может. <…>

Итак, возвращаемся домой. Во многих теплушках попойка идет с утра до вечера и с вечера до утра. Подъезжаем к Минску, вернее, к тому месту, где когда-то был город Минск. Увидели одни развалины, вокзал тоже полностью разрушен. Но на платформе нас встречает оркестр. А рядом импровизированный базарчик, где бойко идет обмен всякой всячины на солдатские продукты, в основном на американскую тушенку. Толпами гуляем по платформе. Вдруг слышим у одной из теплушек шум и крик. Видим, что разъяренные пьяные солдаты камнями бьют парнишку лет четырнадцати. Оказалось, что этот мальчишка украл сапоги у одного из наших солдат, а тот его поймал на месте преступления. Парня забили до смерти. На крики прибежала мать убитого, она где-то рядом торговала семечками.

После этого инцидента нас спешно погрузили в теплушки, и эшелон отправился дальше. Но больше ни в одном городе нас оркестры не встречали и митингов не проводили. Очевидно, сообщили, что едут «бандиты Рокоссовского».

А в Москве состав остановили километра за два до Белорусского вокзала, выгрузились без лишнего шума и отправились по домам.

Помнится, я сел в трамвай номер 22 и доехал до Никитских ворот. Я дома!

 

О наградах

Из работы Натальи Мальгиной «Война глазами солдата, как я ее вижу» — на основе рукописной книги Лазаря Евсеевича Рубинчика «Воспоминания и размышления солдата об отдельных событиях Отечественной войны 1941–1945 годов».

http://urokiistorii.ru/node/251

Припоминаю, что в положениях, определяющих возможность награждения для нас, пехотинцев, были такие нормы: орден Отечественной войны II степени – уничтожение 13 фашистов, орден Красной Звезды – 11 фашистов, орден Славы III степени – 7 фашистов.

Орденами Славы награждали не очень удачливых. Поэтому приравнивание кавалера трех орденов Славы к Герою Советского Союза (по новому статусу, разработанному через 20 лет после окончания войны) для меня звучит странно и, пожалуй, неуместно.

Конечно, никто и никогда не считает количество уничтоженных «фрицев». Обычно после боев составлялись наградные листы на отличившихся в бою солдат и офицеров. В этих бумагах приходилось выдумывать всевозможные «подвиги» и указывать количество «истребленных» фашистов. Затем наградной лист за подписью командира роты шел по инстанциям. Медалями мог награждать командир полка, орденом Славы III степени – командир дивизии, другими орденами награждали командиры корпусов и даже командующий армией. Поэтому предпочитали награды поскромнее – ими награждали быстрее. А теперь эпизод. Май 1945 года. Война окончена. На автостраде Щеттин–Берлин построен поротно наш стрелковый батальон. Строй обходит командир 10-й гвардейской дивизии генерал Худалов. Он обращается к строю: «Кто из вас не имеет боевых наград? Прошу выйти из строя, кроме бывших в плену, угнанных на работы в Германию и побывавших в окружении». Комментарии, как говорят, излишни. Ведь бойцы, бывшие в плену или окружении, часто действовали в боях лучше тех, кто волею судеб не побывал в окружении или в плену.

Комментарий Н. Мальгиной. В указах Верховного Совета об учреждении орденов таких подробностей нет. Думается, что в дополнение к ним были разработаны какие-то частные инструкции, вроде прейскурантов, для облегчения работы наградных инстанций. О них и пишет автор. Я проверяла: действительно, около 70% всех наград было получено в 1944–1945 годах. Мне кажется, что те, кто получил (или не смог получить) редкие награды в начале войны, а потом уже не дослужил (по ранению, например) до победы, должны были чувствовать себя обойденными.

Консультант Н. Мальгиной. Сразу после войны почтения к орденам и медалям было немного. Вся страна, вернее, ее мужская часть, воевала, и каждый знал или хотя бы чувствовал, что не в «цацках» (так называли награды) дело. Ты права: солдат, отступавший до Москвы и получивший тяжелое ранение в начале битвы под Курском, мог не иметь ни одной боевой медали, а попавший на фронт в 1944-м паренек почти обязательно награждался. Но волновало это в основном тех, кто продолжал служить в армии. Мы, демобилизовавшиеся, старались все быстрее забыть и были озабочены не орденами, а учебой или работой.

Впрочем, сначала за награды платили. Мои ордена стоили: Красной Звезды – 15 рублей в месяц, Красного Знамени – 25. Могу ошибиться, но медаль «За отвагу» приносила червонец. В связи с этим я стал участником эпизода, который теперь кажется смешным, а тогда был страшноватым.

Мой двоюродный брат – командир разведроты, потерявший руку в конце 1943-го, был награжден несколько раз еще до ранения, так что обойденным, как ты говоришь, себя не считал. Но в начале 1946-го он получил повестку в военкомат: «героя нашел» орден Александра Невского, к которому его представили за последний, трагический для него поиск в тылу врага. В госпиталях не особенно разыскивали награжденных, так что документы, описав круг, пришли в Москву по месту жительства.

В военкомат мы отправились целой компанией. Орден Александра Невского – офицерский – и тогда был большой редкостью. Петя (так звали моего брата) все время пытался вычислить, сколько ему будут платить.

Кроме того, мы надеялись, что будут выплачены все деньги с момента приказа, то есть за два года, и мы сможем хорошо обмыть это дело.

Поэтому первые слова Петра после вручения «цацки» были:
– Что мне за него причитается?
Военком стал объяснять, что орден – офицерский, очень почетный, стоит несколько особняком от четкой иерархии других наград и денег за него не полагается.
– Дайте мне тогда за «За отвагу», – чуть не закричал обиженный брат, сохранивший некоторую наглость, свойственную разведчикам, которых командование любило и которым многое прощало.

В воздухе явственно запахло пресловутой «антисоветской агитацией», и мы постарались поскорее увести Петю, иначе все могло бы повернуться совсем по-другому.

А потом многие, в том числе и мы сами, постепенно всерьез поверили, что ордена соответствуют военным заслугам. Их стали все чаще надевать. Мы пытались жить прошлым, причем только той его частью, которая нам нравилась.

А деньги за награды выдавать перестали как-то очень быстро. Посчитали, наверное, во сколько это обойдется…

9 мая 2011
9 мая в воспоминаниях «простых людей»

Последние материалы