Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
3 июля 2010

«Память, приравненная к отбросам»: авторская выставка к 65-летию окончания Второй мировой войны

"Мусор" памяти. Экспозиция

Весной 2010 г. в польском городе Кшижова прошла конференция, посвященная проблемам памяти и истории. На ней была показана выставка «Память, приравненная к отбросам», созданная в Екатеринбурге. Экспозиция, несмотря на свой камерный характер, уникальна: она возникла из вещей, найденных на свалке. О выставке, соединившей смысловой, эстетический и этический заряд, рассказывает её автор Юрий Калмыков:

Замысел

Предыстория выставки сколь проста, столь и удивительна: на самой обычной свалке я нашел целую кипу фотографий, документов, писем участника Великой Отечественной войны. Пройти мимо я, конечно, не мог.

Выставку мы назвали «Память, приравненная к отбросам». Название пришло уже под конец работы, оно очень соответствовало смыслу экспозиции.

Замысел возник, когда я узнал о планируемой конференции «Память о войне». Я тут же вспомнил – с острым чувством стыда — о тех вещах, которые нашел на свалке. Это ведь и есть наша память о войне. Но я решил, что не показать их нельзя – хотя бы потому, что среди фотографий было несколько просто изумительных изображений майских дней 1945-го года. Важной здесь оказалась и сама фактура фотографий: покоробленные, пожелтевшие, с потрепанными краями, совершенно подлинные они должны были хотя бы этим произвести сильное впечатление на зрителей.

Существует идея, что ученый–историк не может руководствоваться в своей работе эмоциями, что эмоциональный взгляд на события прошлого неприемлем для исторической науки. История якобы работает и сключительно с фактами, а не с метафизикой забвения. Я с этим совершенно не согласен: разве не является исторической книга Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ: опыт художественного исследования»? Или разве не обогащает наше представление о войне «Ленинградская симфония» Шостаковича?

Моя выставка – это попытка придать эстетическое измерение научному дискурсу. Ведь с давних пор существует несколько путей познания мира – научный, художественный, религиозный, философский и т.д., и наиболее интересные вещи появляются как раз на стыках, на перекличках разных взглядов. Искусство, обладая языком, понятным очень широкой аудитории, способно раскрывать смыслы в том числе и истории, которая считается строгой науки, хотя является, в первую очередь, наукой о духе.

Помоек, подобных той, на которой я обнаружил свою находку, на просторах нашей родины немало. Этот феномен «памяти, приравненной к отбросам» я и решил разобрать. Ведь важность поднятых вопросов трудно переоценить. Явление добровольного отказа от памяти, на мой взгляд, становится фактом истории страны. И этот факт имеет очевидные этические аспекты.

В выставке есть 3 смысловых пласта, которые невозможно разделить.

  1. Непосредственная память Григория Абрамовича (так зовут героя экспозиции) о войне, отраженная в фотографиях
  2. Желание зафиксировать память о своей армейской жизни как важном этапе (это отражается в том, что все эти вещи собирались и хранились); желание сохранить эту память и передать её потомкам
  3. Сам факт обнаружения, находки, потрясший меня.

Этот акт отторжения своего прошлого очень важен, он имеет глубинный и страшный смысл. Занимается ли кто-то сейчас этим явлением отторжения памяти? Чья это задача — психологов, социопсихологов, этнопсихологов? Или все-таки ещё и историков?

Не претендуя на научность термина, я для себя обозначаю этот феномен как «маргинальная модель памяти». Маргинальная модель памяти – понятие, в котором слово «память» присутствует, а смысл и суть его отсутствуют, утеряны. Понятие «память» здесь разлагается на наших глазах. Это осознанный и добровольный отказ от памяти. И осознанность и добровольность отказа особенно страшны.

Я вспоминаю слова Д. С. Лихачева, сказанные им в одном интервью. На вопрос, чем он занимаетесь в те редкие свободные часы, которые посвящает себе, Лихачев ответил: «Я ухаживаю за чужими могилами». На меня это произвело неизгладимое впечатление. Наша работа – это нечто подобное.

Оформление

Хотелось бы еще немного сказать о фактуре выставки, об ее образной стороне. В оформлении использовалась черная шагрень, фон – изжеванная, измятая и кое-где даже порванная бумага. Каждый подлинник самым деликатным и почтенным образом остеклен, каждый на своем собственном планшете. Все это сделано без использования каких-либо крепежных устройств. Особенно важны для меня лично темно-вишневые грубые нити, пересекающие планшеты. Смысл их неясен для меня самого, просто в определенный момент я почувствовал, что надо сделать именно так. Возможно, это вызывает ассоциации с нейронами, с нервной системой. А может, таким образом, эксплицируется замысловатый военный маршрут Григория Абрамовича. Здесь много толкований может быть, но определенный колорит экспозиции эти нити, безусловно, придают.

Фотографии

Главная и самая интересная ее составляющая – конечно, фотографии. Также в числе найденного были наградные документы, воспоминания  — очень разные по фактуре, например, письма на обороте фотографий, присланных с фронта. Их я не экспонировал, хотя, конечно, внимательно прочитал. Стоит сказать, что для выставки я использовал те фотографии, которые лежали в найденной пачке по отдельности, а то, что было приклеенным на листах, я не стал отрывать и экспонировать.

Герой

По документам можно восстановить судьбу героя выставки Григория Абрамовича, хотя это не было основным предметом моего интереса. Его краткая военная биография такова. В Москве в 1942 г. формируется артиллерийская дивизия, причем в достаточно символическом месте — в Лефортовском парке. Прибыв на фронт, они начинают стремительно отступать до самого переломного момента войны, отступают до Северного Кавказа, Новороссийска. Григорий Абрамович был капитаном, к концу войны он – майор. Должность его на фронте – политработник, замполит.

Надо признаться, что читать его записи не очень интересно: масса общих мест, скудный большевистско-газетный лексикон политработника, в избытке разнообразные клише, действующими персонажами являются не люди, а подразделения, формирования. В послевоенные годы он погружается в исторические источники, цитирует то Паулюса, то еще кого-нибудь из самой немецкой верхушки.

Но в какой-то момент на фоне такого текста (на выставке я не стал акцентировать этот момент) появляется разительная натуралистическая сцена. Картина после бомбежки изображается с такими подробностями, как оторванные человеческие конечности и «трупик» (именно таким нехарактерным для его стиля нежным, уменьшительным словом он пользуется) пятилетней девочки в белом батистовом платьице, рядом с ней соломенная шляпка с голубыми ленточками и корзинка, сплетенная из морской травы с конфетками. А рядом – обезумевшая мать, с невидящими глазами, механически пытающаяся затолкать обратно вывалившиеся внутренности ребенка, уже облепленные дорожной пылью. Но они все равно вываливаются. Этот эпизод написан волнительно, нервно и очень контрастирует с общим духом повествования. Интересно, что он никак не ложится в ситуацию Северо-кавказского заштатного городка, в контексте которого была описана эта история. Вероятно, это наблюдение было сделано двумя-тремя годами позднее, такую картину он мог увидеть, скорее, в европейской стране, т.е. произошел просто временной сдвиг. Возможно, свое острое воспоминание он помещает именно туда, где оно будет звучать патриотически.

Забвение и Россия

Забвение, сознательный отказ от памяти многое объясняет в том, что происходит сегодня – например, наше желание, несмотря на историю, выбрать «сильного лидера» и все остальное. Это звенья одной цепи. Есть такое народное поверье: если Господь хочет наказать человека, он лишает его рассудка. Наша страна в этом смысле достойна наказания, она отвергла Бога. Началось это в середине 19 века, дальше – больше. И сегодня мы сталкиваемся с тем, что монументы стоят на костях, памятники Ленину — на фундаменте соборов, а семейные архивы Великой Отечественной войны лежат на свалке.

  • В настоящее время выставка функционирует в польском Институте национальной памяти в качестве материала для работы со студентами, будущими учителями истории.


Подготовил Константин Комаров

3 июля 2010
«Память, приравненная к отбросам»: авторская выставка к 65-летию окончания Второй мировой войны

Похожие материалы

4 февраля 2015
4 февраля 2015
К 70-летию дрезденской бомбардировки немецкий архитектор и художник Ядегар Азизи создаёт масштабную панораму разрушенного города.
19 февраля 2015
19 февраля 2015
Уже год назад украинские события освещались языком «Великой Отечественной войны», Майдан представлялся не просто американской интригой, но своего рода реинкарнацией того самого фашизма, победу над которым с 1965 года официально отмечают 9 мая. Эта пропагандистская логика отождествляла современную Россию с Красной армией, победившей нацизм и освободившей Освенцим, и её сегодняшнюю политику – необходимостью защитить мир от нового/старого «фашизма» с Майдана.

Последние материалы