«Прошлое – другая страна». Дэвид Лоуэнталь
Проект осуществляется
Международным Мемориалом

Ф.Р. Анкерсмит. Возвышенный исторический опыт / Рецензия на книгу

7 декабря 2011

Ф.Р. Анкерсмит. Возвышенный исторический опыт. – М.: Издательство «Европа», 2007. – 608 с.

Работа Анкерсмита – апология «непосредственного опыта восприятия прошлого», в том виде, в каком его можно представить, отказавшись от диктатуры современной философии языка, книга сложным путём приводящая нас к пониманию предельно простых вещей: исторический опыт, «опыт возвышенного» может и должен быть важным способом работы человека с прошлым и понимания логики их взаимодействия в своём сознании.

Контекст работы

«Прошлое не обладает такой самостоятельной природой, которая позволяла бы рассматривать его независимо от нарратива»1.

Обложка книги Ф.Р. Анкерсмита "Возвышенный исторический опыт". - М.: Европа, 2007.Анкерсмит, как и Уайт, и Данто – крупнейшие из современных ему «теоретиков исторического знания» – говорит о прошлом как о «продукте культуры». А потому его существование обусловлено прежде всего современной необходимостью его сохранения и осмысления. Вперёд историческую науку и историческую теорию двигают не открытия новых фактов, а анализ новых возникающих «культурных значений» того, что, казалось, было уже давно известно. Таким образом, мы возвращаемся к хорошо известному тезису о том, что, занимаясь прошлым, мы больше узнаём о себе в настоящем, исходя из того, что именно в прошлом нас интересует и как мы с ним работаем.

Анкерсмит начинает своё рассуждение подобно средневековому богослову, «стоя на плечах гигантов» (эти гиганты – философия языка, «лингвистический поворот», главные достижения гуманитарной науки последних 40-50 лет), и пользуется возможностью «видеть дальше них». Парадоксальным образом отчасти он забирается сам себе на плечи, поскольку более ранние работы характеризуют его как весьма значимого «нарративиста», исследователя теории исторического знания с опорой на теорию языка.

Можно представить себе Анкерсмита бароном Мюнхаузеном, обхватившим двумя ногами лошадь своего теоретического знания, и вытаскивающим себя за волосы из лужи современной философии истории, которая, по его мнению, хорошо объясняется словами Ницше о погружении культуры в «тюрьму языка». Именно философия языка прежде всего обращает внимание на способы, при помощи которых историк «рассказывает» о своём предмете (об этом см. Артур Данто, Хейден Уайт), она же в своём абсолютном диктате превращает «историю» в «текст», максимально отрывая «историю» от «опыта», то есть прежде всего говорит о невозможности «рассказать всё, как было на самом деле»2.

Разумеется, не обещает этого и Анкерсмит. Однако «освобождением из тюрьмы», по его мнению, становится обращение к «возвышенному историческому опыту» – новому элементу, который мы можем обнаружить по-новому сформулировав вопросы к уже существующим историческим сочинениям. Опыту, который уже многократно был дискредитирован и отброшен в сторону, как несоответствующий критериям «научности». Автор называет «Возвышенный исторический опыт» «романтической» работой, которая призвана «реабилитировать мир чувств и настроений».

 

Идея опыта

«Ещё до того, как различие между прошлым и настоящим будет развёрнуто и объективировано с помощью нарратива, должен существовать опыт, в котором оно впервые и свободно дает себя почувствовать. Анкерсмит полагает, что нести такой опыт могут любые события, вызывающие отчуждение от знакомого и привычного порядка вещей».

«В этой книге предлагается необычный тезис, что существует такая вещь, как «интеллектуальный опыт», и что наш разум не хуже, чем наши глаза, уши и пальцы, может работать как вместилище опыта»3. Опыт, упакованный в нашей голове, даёт о себе знать в момент «переключения» от безвременного настоящего к миру, где есть и прошлое, и настоящее. Когда этот момент наступает, мы понимаем прошлое как реальность, которая в какой-то момент «оторвалась» от настоящего4. Анкерсмит называет отрыв «моментом утраты», который до некоторой степени можно сравнить с «моментом истины» – каким может стать для нас (а при смене «оптики» – и для целых сообществ, даже народов) какое-то эмоционально насыщенное событие, после которого «ничего уже не может быть прежним». Почувствовав его, мы понимаем, что барьеры между прошлым и настоящим могут быть сняты, испытываем удовольствие от ощущения восстановления их связи и боль от понимания невозвратимости прошлого. Таким сочетанием «боли» и «удовольствия» автор учит нас видеть работу «возвышенного исторического опыта». Самой близкой к нему метафорой из нашей личной жизни станет воспоминание о потерянной любви. «То, как мы чувствуем прошлое, не менее, а, возможно, даже более важно, чем то, что мы о нём знаем»5.

Здесь стоит вспомнить заглавие книги Дэвида Лоуэнталя: «Прошлое – чужая страна»6, отталкиваясь от которого Анкерсмит пишет: «прошлое – это отчуждённое настоящее». Отчуждённое, но не исчезнувшее.

Понимаемую в таком ключе работу с прошлым авторов исторических сочинений Анкерсмит называет «стонами цивилизации»7. Ему важно подчеркнуть, что речь идёт именно о «стоне» – вырывающимся из нас часто помимо нашей воли, противопоставленному обычному «аналитическому суждению». В этом автор следует Витгенштейну, доказавшему, что существует смысловая и онтологическая разница между языковыми утверждениями «Я знаю, что идёт дождь» и «Я знаю, что мне больно». Доказать, что идёт дождь можно, выглянув в окно, доказать свою боль можно лишь «издав стон»: «В этом смысле это <стоны цивилизации> по сути поэтические стоны: как стихотворение, они не стремятся к истине, но – к тому, чтобы дать опыту возможность говорить»8. Этот «заговоривший» опыт обладает несколькими ключевыми характеристиками.

 

Ностальгия и подлинность

«"Поверхность", на которой разворачивается опыт прошлого, никогда не бывает безмятежной. Её натяжение образует борьба чувств разной направленности и разной степени интенсивности».

Интеллектуальное и духовное напряжение между нашим прошлым и настоящим создаёт ностальгия. «Переживания от потерь и утрат», всё, что разрывает мир на «до» и «после» так или иначе продуцирует эту ностальгию, питает её. Ещё более важной, с точки зрения Анкерсмита, оказывается движущая сила этого чувства «нехватки прошлого».

Как и в случае с утраченной любовью, молодостью, сильным ощущением жизни, ностальгия открывает нашу устремлённость по направлению к подлинности. Именно это ощущение часто позволяет отличить прошлое от настоящего, оно применимо как к личной истории конкретного человека, так и к той истории, с которой он привык сталкиваться под видом академического предмета в школе или институте. Школьнику «подлинной», «настоящей» может казаться история из учебника, освящённая картинками и диаграммами, обрамлённая в цитаты известных людей прошлого (когда история понимается как познавательная научная дисциплина). В противоположность этому для взрослого человека (уже обладающему запасом «собственной истории» – истории своей жизни) «подлинностью» часто может быть проникнуто его собственное воспоминание из детства, момент, запечатлевшийся в памяти, какой-то отпечатавшийся образ (с этого места можно было бы пересказывать все семь томов романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени»).

Анкерсмит показывает работу этого явления, приводя в пример размышления философа Вальтера Беньямина о природе фотографии. «Фотография способна нести опыт прошлого, который обнаруживает себя в разрыве между тем, что она была призвана изображать, и тем, что стало возможным на ней увидеть. Никакое другое изобразительное средство не может так нас приблизить к тому, что оказалось навсегда потерянным и утраченным»Олейников.. То самое приближающееся утраченное, по мнению Беньямина, обладает его аурой.

 

Анкерсмит подхватывает образ Беньямина и показывает возможности работы с ним применительно к историописанию. Он видит здесь тот самый искомый «момент утраты», в котором мы чувствуем «ауру» подлинности, которое прошлое «высосало» из настоящего. Мы ощущаем настоящее как изрядно поношенное прошлое, лишенное ауры. Но то, что она здесь когда-то была, опять-таки аккумулирует в нас идею утраченной связи. «Аура» раскрывает множество сущностных деталей в работах Йохана Хёйзинги9, историка, которому увиденный в детстве костюмированный карнавал-парад в маленьком городке (возвышенный исторический опыт) помог почувствовать идею своей работы о позднем средневековье – которое, по его мнению, являлось не «рождением нового, а закатом старого, т.е. «Осенью средневековья». Аура, окружающая прошлое, её апелляция к разбуженным чувствам историка, становится его важным союзником – от него больше не требуется «забыть самого себя», чтобы сколь возможно «объективно» приступить к написанию исторического труда, напротив, он должен питаться этой устанавливающейся связью с прошлым, которую она, аура, даёт.

 

Травма и идентичность

«Потребность в изучении истории связывается им с возникающим вследствие какой-либо психической, ментальной или культурной травмы отторжением от привычной самоидентичности, которое происходит в направлении некоего нового, но еще окончательно не сложившегося образа себя самого».

Обращаясь к зыбкости границ между прошлым и настоящим, Анкерсмит развивает идею связи травмы и идентичности. Это ещё один вопрос, чрезвычайно подробно разработанный современной гуманитарной наукой. Тезис о Холокосте, как о «новой религии Запада» и о рождении современной идентичности из комплекса вины, связанного с преступлениями двух Мировых войн Анкерсмит поворачивает лицом к лицу с проблемой опыта. «Новая идентичность, преимущественно формируется травмой от потери прежней идентичности, и в этом состоит её основное содержание», – утверждает он.

Таким образом, в центре идентичности человека находится понимание того, что его прежняя идентичность уже утрачена – «знание о прошлом оказывается единственным средством, способным объяснить нам, почему мы уже не можем быть теми, кем были раньше», а потому «мы суть те, кем мы больше не являемся» – парадокс, иллюстрирующий работу возвышенного исторического опыта. «Мы можем сказать, – пишет Анкерсмит, – что наша коллективная идентичность в основном есть совокупность шрамов в нашей коллективной душе, шрамов, оставленных вынужденным отказом от прежней идентичности, шрамов, которые никогда нельзя будет изгладить полностью и которые всегда будут вызывать в нас длительную и нескончаемую боль… Прошлое будет следовать за нами как ушедшая любовь: отсутствующая, но именно в силу этого всегда так крайне мучительно присутствующая в нас».

 

Истина и остранение

«Главное, как считает Анкерсмит, не в том, чтобы подтвердить истинность своего ощущения, введя его в контекст уже существующих исторических исследований; значительно важнее суметь просто довериться ему и осознать его неслучайность».

Одним из самых сложных, и в то же время необходимых для понимания сути главных идей, лежащих в основе книги, является призыв Анкерсмита разграничить истину и опыт. «Возвышенный исторический опыт» не должен вести нас к истине. Напротив, без разрушения их связи возвышенный исторический опыт не может вступить в свои права. Только опыт, предшествующий истине (у Анкерсмита в роли такого опыта выступает опыт максимально обезличенный, не нагруженный заранее устремлением к истине) становится рабочим материалом для историка. Скрепляющая всю нарративную конструкцию истории «истина» здесь оказывается излишней – в её отсутствие прошлое вновь можно сопоставить с настоящим, в котором мы также не проникнуты в каждое мгновение идеей причинно-следственной связи. В схожем положении буддистские философы предлагали представить себе человека коровой на лугу – она не способна съесть весь луг сразу, она захватывает ровно столько травы, сколько может влезть ей в рот – так и реальность мы потребляем отдельными кусками, вне целостности истины.

Частичной заменой «истины» Анкерсмиту служит идея «остранения» в смысле, близком изобретателю этого понятия, литературоведу Виктору Шкловскому. «Увидев то, как мы смотрим на мир, мы обретем способность увидеть сам мир»10, – пишет об этом в своей про-анкерсмитовской статье филолог Илья Калинин.

Анкерсмит призывает вовлечь личностный мир историка, его опыт, растворённый в глобальном «возвышенным», не изолируя историка от его материала, которым служит сама жизнь, одновременно им проживаемая. «Остранение» позволяет ему перейти на иной уровень обобщения, не оказавшись при этом «над схваткой», а проделав то, что в формализме называется «обнажением приёма» – смещением фокуса с того, что сделано, на то, как сделано. В подобный момент озарения наблюдает за берегом ночной Сены Бардамю – главный герой романа Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи», так понимает «Чуму» спрятанный за главным героем голос его автора Альбера Камю, так князь Болконский у Льва Толстого смотрит на небо Аустерлица. Возвышенный исторический опыт понимается и принимается нами как опыт эстетический, а потому возвышающий человеческую душу.    

Сергей Бондаренко

  • 1. Здесь и далее – эпиграф из статьи Андрея Олейникова. «Становясь тем, кем мы больше не являемся» // Синий диван.
  • 2. и призывает иметь дело с собственной ограниченностью, подразумевая под ней различные способы текстуального анализа.
  • 3. Анкерсмит, с.27.
  • 4. См. с.29.
  • 5. С. 32.
  • 6. Д. Лоуэнталь. Прошлое – чужая страна. Спб., 2004.
  • 7. Близкий образ был использован группой Radiohead при издании своего последнего на данный момент студийной альбома The King Of Limbs (2011). Специальная газета, распространяемая по всему миру, приуроченная к выходу альбому и посвящённая традиционному для группы образу «потерянного» человека, называлась The Universal Sigh – «Вселенский вздох».
  • 8. С. 276.
  • 9. Его работам Анкерсмит посвящает специальную главу в книге.
  • 10. И. Калинин. Приём остранения как опыт возвышенного // НЛО, 2009, № 95.

Комментарии

Проверка CAPTCHA
С помощью таких вопросов система пытается отделить нормальных пользователей от роботов-спамеров.
CAPTCHA-картинка
Введите символы, которые видите на картинке.
 
Еще материалы по теме
 
 
Фото дня
Фото дня
Арест Вавилова