Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
19 октября 2009

Борис Колоницкий: Историки, деконструируя исторические мифы, доказывают обществу важность своего ремесла

«Уроки истории» публикуют интервью с профессором Европейского университета в Санкт-Петербурге доктором исторических наук Борисом Ивановичем Колоницким. Разговор коснулся состояния современной науки об исторической памяти, сложностей преподавания истории в современной школе, вопроса, почему некоторые события, такие, как революция 1917 г., до сих пор не «уходят в историю» и всё ещё актуальны в общественном сознании.

– Когда говорят или пишут о феномене культурной или исторической памяти, чаще всего акцентируют внимание на механизме трансформации воспоминаний, конструировании «образа прошлого». В то же время, все признают, что эта «подмена» в большинстве случаев – явление объективное и не связанное с чьим-то злым умыслом. Почему же тогда большинство работ посвящены примерам из второй области – различным «сознательным» манипуляциям с коллективной памятью (как было, например, в вашей работе о памяти революции 1905 г.)?

– Честный ответ: не знаю. Тут очень много вопросов не к историкам, а к психологам. Проблемы индивидуальной памяти – это к ним. Мне кажется, что Хальбвакса у нас (может быть, и я в том числе) не совсем правильно интерпретируют, потому что он тоже вторгается в сферу индивидуальной психологии и уже потом доказывает «социальную природу» памяти. Действует вроде бы на чужой территории. Моя же позиция обуславливается прежде всего моим научным интересом. Я политический историк, и именно так я себя и мыслю. Иногда меня приписывают к «культурной истории» или к «истории понятий»; для меня же важна политическая история. А когда мы говорим об «исторической памяти» в связи с политикой, то это уже «политика памяти», «использование памяти», иногда «манипулирование памятью». А также амнезии, которые задаются рамками социальными, или, в данном случае, политическими. Так что моё видение задаётся моей специализацией.

 – В том же номере «Неприкосновенного запаса» была и статья о сталинских расстрелах 1937-1938 гг. – речь шла о том, что Сталин, в частности, устранял «старых большевиков» – тех людей, что действительно «помнили» революцию, помнили партию и до него.
 
– Да, «действительность» памяти – это интересный вопрос. Почему люди говорят, или не говорят о том, что они помнят «на самом деле»? Этой проблемой занимаются теории, изучающие «сделанность», «сконструированность» памяти. Это очень полезная работа, хотя бы потому, что позволяет избегать утверждений, что нация является чем-то биологическим, или разговоров о «коллективном бессознательном», едином для всех. Другое направление, которое мне симпатично – это деконструкция истории, развенчивание тех мифов, которые сидят в нас со школьной скамьи. Сама профессия историка тоже меня к этому толкает. Настоящий историк всё время деконструирует, выявляет детали, противоречия. Профессиональный историк – заведомо человек подозрительный. Знаете жаргонное профессиональное выражение «все мемуаристы врут»? Наконец, я бы назвал ещё одну причину нашего интереса к теме «конструирования» и «деконструкции»: такой подход, осознанно или неосознанно, доказывает историку социальную значимость его профессии. Хотя это может иметь и обратный эффект, историкам могут сказать: «если история как бы придумана – то какая это вообще наука?» Но, по большому счёту, историки, деконструируя исторические мифы, доказывают обществу важность своего ремесла. Развенчивая используемые исторические мифы, мы порой мстим такому обществу, которое не признаёт историков.
 
– На семинаре вы говорили нам, что не существует ни одной русской книги, которая была бы посвящена «культуре памяти» или «месту памяти» – почему это так? Многие удивляются этим вашим словам – никакой конкретной книги назвать не могут, но обычно вспоминают Вторую Мировую войну, Бабий Яр, Катынь. В конце концов, есть же крупные российские исследования, посвящённые Катыни.
 
– О Катыни – да. Но не памяти о Катыни. Думаю, здесь есть грустное противоречие. Хорошие историки у нас нередко старомодны. Особенно если говорить об историках Нового времени. А историки «продвинутые» – часто поверхностны. Поэтому мы видим кучу статей по теме «исторической памяти» – более или менее интересных, написать которые можно достаточно быстро. А вот чтобы вынести на суд общественности книгу – этого нет. Но и в мире не так уж много хороших книг по этой теме.
 
– Меня это несколько угнетает. В МГУ нам преподносили какую-нибудь «школу Анналов» так, словно она возникла только вчера, буквально «только что».
 
– А я отношусь к этому спокойно. У нас в Европейском университете была большая дискуссия о том, как читать курсы по историографии. Некоторые коллеги говорили: «Мы должны ознакомить слушателей с новейшими работами. Последним рубежом развития науки». Я против этого. В наших дисциплинах «последнее слово» – это очень смешно. Потом я узнал, что так происходит не только у нас. Например, у математиков – история математики для них чрезвычайно важна. Говорить «Ключевский устарел», или «марксизм устарел» – это забавно.
 
– Да, я понимаю. Всё это важно, и не только для истории науки. Но ведь очень плохо получается, когда в чисто методологическом смысле потолком кажется то, что придумали в 20-е годы.
 
– Это ни хорошо и ни плохо. Если человек более ли менее знает что-то помимо этого – это уже нормально. В науке не бывает универсальных ключей. Или отмычек. Где-то  работает классовый подход, где-то – гендер, где-то – культурная история. Лотмана надо цитировать не потому что он Лотман, а потому, что он помогает решить данную исследовательскую задачу. А не помогает – или не цитируй, или спорь. Меня пугает увлеченность модным инструментарием. Есть любители строить дом с помощью лобзика в эпоху моды на лобзик, или делать хирургические операции с помощью топора в периоды увлечения топорами. Инструментарий должен быть адекватен задаче и материалу. Жёсткая привязка к определенному инструментарию напоминает мне принцип партийности: способ отделения «своих» от «чужих».
 
– В вашей статье, датированной 2002-м годом, вы говорили о том, что «революция 1917-го года всё ещё не окончена». Что-нибудь изменилось за прошедшие 7 лет: в историографии, в изучении этого вопроса? Мы уже ближе подошли к финалу?
 
– А вам как кажется?
 
– Мне кажется, что нет, не стали, но я, прямо скажем, не большой специалист по изучению событий 17-го года.
 
– Тут дело же не только в историографии. Историки делают лишь часть работы. Необходимую, но недостаточную. Это как оркестр, где одних скрипок недостаточно: где-то нужны духовые, где-то – ударные. Давайте отталкиваться от фразы Фюре: «Революция закончена!» Почему она закончена, какова его аргументация? История Великой Французской Революции почти исключена из современной французской политики памяти. В XIX веке существовали неоякобинцы, линкор получал имя «Дантон», а активный политик Клемансо утверждал, что революция – «единый блок»… Я сомневаюсь, что кто-нибудь сейчас во Франции назовёт боевой корабль именем персонажа революции. История революции – это только история. У нас же этого нет. Нет и не может быть единой политики памяти по поводу революции в нашей стране. Например, для многих сейчас очень важна фигура адмирала Колчака. Известный фильм – это большой государственный проект. С большими деньгами. И явно, что это identity history – отождествление себя с положительным героем. С другой стороны – ясна и советская генеалогия этого фильма. Видны цитаты из «Чапаева», из «Котовского», из «Дней Турбиных». Если люди отождествляют себя с историческим персонажем, да к тому же используют приемы прославления других героев, то вряд ли «революция закончена». Другой показатель – влияние историков на этот процесс, а оно минимально. Я могу вам назвать очень достойных коллег – живых и ныне покойных, которые в советское время очень много сделали для изучения вопроса. Но наше влияние, влияние историков на общественное сознание близко к нулю. В силу ряда причин – это и такая российская филологоцентричная традиция, в которой историков-то никто и не читает особенно. До сих пор гораздо большее значение имеют какие-нибудь тексты Шульгина, Деникина, может быть Троцкого – они влияют на наше восприятие больше, чем тексты Колоницкого, Иванова, Петрова и т.д. Один наш очень хороший бывший аспирант как-то сказал, в ответ на моё утверждение о том, что «я не могу рекомендовать ни одной книги о революции 17-го года, которая давала бы целостную концепцию. Нет меня устраивающей книжки, её не существует. Модель революции не придумана», ответил: «Как же? А Деникин?» Вот это и значит – революция не закончена.
 
– А то как эта история меморализирована? У вас есть, например, любимый памятник Ленину? В чисто эстетическом смысле?
 
– «Любимым» я бы не назвал ни один. Мне нравятся некоторые смешные трогательные памятники 20-х годов. Там ясно, что была местная инициатива, иногда даже негосударственная. Они интересны как источник для изучения политической культуры. А официальные памятники обычно удивительно неэстетичны. А вам как?
 
– В Москве на улице Крупской есть Ленин и Крупская. Они там как Бонни и Клайд постаревшие, или Сид и Нэнси.
 
– В Венгрии был памятник интересный – наверное, его потом снесли – большая лестница и Ленин, спускающийся по ступенькам. Возможны разные интерпретации.
 
– Вас когда-то в анкете для журнала «Нева» уже спрашивали о методиках преподавания истории в школе, в частности, в связи с разными интерпретациями событий 1917-го года. Вы высказались в общеметодологическом смысле: «нельзя делить всё на чёрное и белое, выносить какие-то категоричные оценки и т. д.». Я хотел бы конкретизировать вопрос: вы преподаватель X, и у вас на руках учебный план и, допустим, учебник Филиппова. Что вам делать?
 
– Учебник Филиппова я, к стыду своему, не читал.
 
– Не принципиально. Есть ещё учебник Вдовина.
 
 — Моя позиция как выпускника педагогического института такова: есть треугольник ученики-учебник-учитель. И иногда для хорошего учителя плохой учебник – это замечательная возможность. Плохой учебник позволяет решить многие образовательные задачи даже лучше, чем хороший. Ибо одна из задач историка – обучить критическому чтению источника. И тут, как раз, создаётся альянс, почти неизбежный, между учителем и продвинутой частью класса. Они смотрят на этот учебник, сопоставляют его с чем-то, находят внутренние противоречия. Я думаю, что одна из больших проблем нашего исторического образования – то, что мы запихиваем в учеников факты и оценки – и считаем это самым главным, а это не совсем так. Это должно быть также обучение процедурам и обучение навыкам. Критическое чтение источника, формулирование своего мнения. А что касается революции… Могу сказать, какой приём я иногда использовал,  когда я преподавал за границей, но изредка и здесь. Мы проводим «съезд 17-го года». Ребята берут роли большевика, меньшевика, эсера, кадета, адмирала и так далее. Должны быть споры. Какая-то часть класса – рабочие, солдаты, крестьяне, которые сидят, задают свои вопросы – а потом формулируют своё отношение к программам тактике. В конце мы голосуем – и там бывает по-разному – иногда эсеры побеждают, иногда не побеждают, это зависит часто от людей. Я вмешиваюсь только когда они что-то «врут». Когда говорят что-то, что не могли бы сказать в то время. Или приписывают чего-то, чего быть не могло. Тогда я вмешиваюсь как эксперт. Польза от этого мероприятия – постараться понять всех участников политического процесса.
 
– Мне как-то пришлось обсуждать конкурс «Имя России». В разговорах предлагали несколько вариантов, альтернативных официальным. Аспирант РГГУ Юрий Шебалдин номинирует Садко и Ивана Поддубного, аспирант МГУ Алексей Корчагин – императора Иоанна Антоновича. Вам близка какая-нибудь из этих версий?
 
– Иоанн Антонович – это весело. Но я вам скажу, что я в принципе считаю идею конкурса неверной. Здесь ситуация такая же как в некоторых социологических опросах: сам факт опроса способен влиять на общественное мнение, искажает его. И в данном случае конкурс «Имя России» – даже если он проводился честно и корректно – сам по себе навязывает обществу определённое видение истории, где главными действующими лицами являются герои, правители, индивидуальные акторы. Что является, на мой взгляд, большим препятствием на пути демократического развития общества. Я считаю, что основной герой русской истории – крестьянин. Терпеливые люди, которые осваивали огромные территории, пахали, платили подати, шли на войну. У меня есть проект – основать Общество потомков крепостных. Пока, правда, никого, кроме моей жены и самого себя я не завербовал в это замечательное общество. Все в основном сейчас – дворяне или потомки купцов первой гильдии как минимум. Я ничего не имею против дворян и купцов, но нельзя забывать и о «наших».
 
– Но по логике-то «ваших» должно быть больше всех.
 
– Дело даже не в количестве. Мы должны помнить о том, что наших предков продавали, пороли, насиловали. Да и потомкам «покупателей» и «продавцов» неплохо об этом помнить. Это цена империи, это основание нашей культуры. Удивительно, что нас призывают гордиться всем в нашей истории. Я горжусь своими предками-крепостными, но не тем, что великая держава несколько раз строилась за счет разорения страны и порабощения ее жителей.

Беседовал Сергей Бондаренко

19 октября 2009
Борис Колоницкий: Историки, деконструируя исторические мифы, доказывают обществу важность своего ремесла

Похожие материалы

21 февраля 2017
21 февраля 2017
Ровно четыре года назад ушёл из жизни режиссер Алексей Юрьевич Герман. Почти все его фильмы глубоко историчны и посвящены осмыслению ключевых моментов российской истории, в том числе и его первая картина – «Седьмой спутник».
14 ноября 2013
14 ноября 2013
Запись доклада на конференции «Память о Холокосте в современной Европе». 25 – 26 сентября 2013 г., Международный Мемориал, Москва
7 октября 2010
7 октября 2010
Около 20 лет назад произошла музейная революция: стали появляться музеи, рассказывающие не только о победах и достижениях, но также о поражениях, преступлениях и жертвах - мемориальные музеи или "музеи совести"
16 октября 2015
16 октября 2015
Дискуссия о проблемах формирования исторической памяти с участием Никиты Соколова и Ирины Щербаковой

Последние материалы