Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
21 декабря 2018

«Остарбайтеры». Истории: Дом на море

Эпизоды подкаста «Остарбайтеры» выходят раз в неделю. Первым выходит основной — компиляция голосов бывших остарбайтеров, рассказывающих свою общую историю друг за другом. А за ним следуют дополнительные, в которых герои, чьи голоса прозвучали в монтаже основного эпизода, рассказывают свои сольные истории. Вчера на сайте проекта вышел третий дополнительный эпизод из пакета историй периода оккупации СССР нацистами и угона населения на принудительные работы — рассказ Альдоны Волынской о системе советских детдомов довоенного периода.

Расшифровка

Альдона Владимировна Волынская родилась в Минске в 1926 году. Когда родителей, важных партийцев, репрессировали, ей было двенадцать. В первом детдоме было нормально. Во втором её ждали голод, болезни и унижения. Вы, наверное, помните этот фрагмент из первого эпизода:

«Возле столовой, а это бывшая барская усадьба, была груша, которая никогда не цвела. И девочки рассказывали, что она была на братской могиле, куда детдомовцев сбрасывали. Пышная такая груша, но она никогда не цвела и не плодоносила».

Весной 1942 года относительно взрослых детдомовцев начали забирать на принудительные работы в Германию. Поезд шёл в Кёльн, но Альдону Владимировну и подруг уговорила выпрыгнуть на остановке немка, говорившая по-русски.

Так они оказались на бирже труда в городе Губен. Их купили в качестве домашней прислуги.

После войны Альдона Владимировна с подругами работали официантками в американской зоне оккупации, пока не узнали, что можно вернуться в Советский Союз. Немцы отправили их эшелоном до Магдебурга, где они оказались в советском военном лагере. Там Альдона Владимировна получила место секретаря-переводчика, и эта работа стала для неё настоящим испытанием. На её глазах в лагеря отправляли немцев, многие из которых были гражданскими и даже не сочувствовали нацистам.

В 1947-м она попала в берлинскую тюрьму: выяснилось, что она из семьи репрессированных. Вскоре её, впрочем, выпустили и разрешили вернуться на родину.

Альдона Владимировна поступила в Брестское педучилище и снова попала в детский дом. Но уже в качестве сотрудника.

«В апреле 1938 года арестовали и мою маму. По повестке ушла, совершенно уверенная, что всё будет в порядке. Она действительно такой, кристально чистый человек. Три дня её не было, я сходила, заплатила за квартиру, хожу в школу.

Ирина Щербакова: Одиннадцатый год вам?

А. В.: Да. И играю с девочками на Сретенском бульваре, через скакалочку прыгали, весна уже была.

И. Щ.: И как-то всё-таки не отдавали себе отчёта в том, что произошло?

А. В.: До конца нет. И папа уже был арестован, да, папа уже был арестован, но как-то мама, она такую уверенность вселила, что она придёт… Поэтому так, как-то беззаботно немножко было. Прибегает соседка и говорит: «К тебе приехали». Ну, было несколько человек в комнате, и они говорят: «Собирай свои вещи, ты поедешь к бабушке. У тебя есть бабушка?» Я говорю: «Есть». — «Где она живёт?» — «В Борисове». — «Ну, хорошо, ты поедешь к ней». Я так про себя подумала: «А как же я к ней поеду, когда я не знаю её адреса?» И они у меня адрес не спросили.

Разрешили взять вещи только детские, а соседка так, мне мигнув, сунула великолепнейший отрез крепдешина, такой красивый-красивый, апельсинового цвета. И я спросила разрешения: «Можно ли мне взять книги?» — «Но только две». Я взяла однотомник Пушкина и однотомник Чехова, серые такие большие книги. И вот так я с ними ехала на эмке в Даниловский детприёмник.

В Даниловском детприёмнике было мало детей. Там мне девочки всё объяснили, что мы дети арестованных, они всё уже знали.

И. Щ.: Знали, да?

А. В.: Да. Были мы там, наверно, недели полторы-две. Там водили нас в кино вместе с уголовниками, сидели они в другой стороне, но это было ужасно страшно. Там девочка, у которой маечка с большим… и татуировка с сердцем была вот здесь прикрыта немножко платочком, она вынимала и показывала. И было это очень страшно. Ну вот. Потом сказали, что мы поедем в детский дом к Чёрному морю, нам это, конечно, понравилось.

Посадили нас на «чёрный ворон», привезли нас на Киевский вокзал… Когда мы со станции, голодные, ничё-то долго не ели, мы пришли в это мрачное, такое низенькое здание, то первое, что мы увидели, — стол был накрыт, там был налит суп, нам так хотелось есть, хотелось пить. И когда нас завели, то даже самые маленькие не стали есть этот суп, потому что в каждой тарелке плавало не менее сорока мух. Ну, потом мы ели этот суп.

И. Щ.: Но вы с мамой списались, да? Когда? Вы с мамой нашли друг друга?

А. В.: Нашли совершенно случайно. Я адреса не знала.

И. Щ.: Ещё бы.

А. В.: Я разматывала моток ниток, который я взяла из дома, и он был на конверте с адресом бабушки. Я написала бабушке, и мама написала туда.

И. Щ.: Совершенно случайно?

А. В.: Совершенно случайно.

И. Щ.: Бог помог

А. В.: Да, Бог помог, это вот, действительно, провидение Божье.

Мы голодали… Ну не то слово. Сидишь на уроке, приходит вторая смена, записочка: «Что на обед?» — главный вопрос. В ответ: «Цыганское сало». Нам давали ломтик хлеба — это ни в какие нормы не впишется, потому что это был прозрачный, тоненький, маленький, — и половинку луковицы.

И. Щ.: Скажите, это потому, что воровство было такое?

А. В.: Это директор. Панасюк Полина Евгеньевна. Страшная личность. Вы знаете, с ней нужно было расправляться без всякого суда, Бог бы оправдал за это. Позднее вот так, во время Финской войны, она, например, говорила так: «Вы хотите, чтобы у нас был радиоприёмник?» — «Хотим». — «Но вы знаете, тогда придётся потуже пояски затянуть». В конце концов, появился поломанный приёмник, который никогда не работал, но пояски затянули потуже.

И. Щ.: Простите меня, Альдона: бабушка ничего послать не могла, да?

А. В.: Вы знаете, с бабушкой была такая история Прислала мне посылку тётя. Что она мне прислала? Ну, как тогда назывались — смельчаковые ботинки, это она в очереди простояла, в Белоруссии очень тяжело было.

И. Щ.: Я знаю, очень тяжело..

А. В.: Да. Прислала подушечки и печенье. Кроме того, она присылала всё время систематически что-то маме. Тетрадочки она мне прислала.

И. Щ.: Это чтобы вы на них как бы не в обиде, это просто то, что они могли?

А. В.: Нет, нет, нет: я в них, они меня хотели забирать, но мне мама написала: «Нона, тут всё-таки учёба, а там… Подумай». И я говорю: «Мам, нет, я понимаю, что…»

Вторая случайность: мы играли возле канцелярии, нам потребовалась бумага, я побежала, а там ненужная всякая бумага в шкафу была, вынимаю ящик из ящика стола, беру какие-то там конверты, и вдруг — почерк мамы. Мама присылала письма, мне их не отдавали. Да. И там адрес мамы, вот тогда я с ней и списалась.

И. Щ.: Какая же сволочь…

А. В.: А Эля Юян не получила ни одного письма.

Потом… Деньги, которые мне приходили, я должна была отдавать директору, она выдавала мне марки, и в ответ шли нотации. Вот, у меня лежат письма, которые пришли от меня к маме в лагерь, и в этих письмах об этом всё подробно рассказывается, вы можете об этом прочитать. «Мамочка, не пиши вот это, пиши это, потому что директор сказала, что я много писем пишу, что она лишит тебя права переписки».

Если все получали двойки, так это нормально, если я или кто-нибудь из нас получал двойку, нас вызывали на круг — и каждый комсомолец должен был сказать, какой мы вред приносим, потому что мы враги народа. .

Я хотела ещё два слова сказать о Марь Иванне, которая нас спасла. Мясо-то мы не ели, а она достала бутылки с рыбьим жиром. И вот мы всё-таки принесём этот хлеб, соль поставим — и сидим мы возле лампы на столах, бьём вшей. И тут же мы макаем в эти тарелки в рыбий жир, и не знаю, почему не любят рыбий жир: по-моему, вкуснее еды нет. На всю жизнь вкусно. Вот я считаю, что она нас спасла. Ну вот.

Да, ну а теперь снова возвращаюсь к моральным испытаниям. Писала я стихи. Вот была заметка, что Нона Лиходиевская там выступит со своими стихами, то есть все считали меня какой-то…

И. Щ.: Поэтом, да?

А. В.: Да. (Смеётся.) Написала стихи к какому-то празднику, гимн в редакцию какой-то газеты. Получаю ответ, что «стихи нам понравились, пишите ещё, но только сейчас мы не напечатаем, потому что уже слишком поздно было». Они к празднику. Боже мой, как она на меня кричала, директор, как она грозила, что она пошлёт маме, твоей маме будет то-то и то-то. Мама, она, конечно, не говорила, да. В общем, ни разу, никогда после этого я стихов не писала. Она меня вылечила.

21 декабря 2018
«Остарбайтеры». Истории: Дом на море

Похожие материалы

20 ноября 2017
20 ноября 2017
О том, как крестьяне с оккупированных территорий СССР переживали своё превращение в чернорабочих Рейха - во фрагменте из книги «Знак не сотрётся».
21 июня 2016
21 июня 2016
22 июня 1941 года - одна из самых важных дат российской истории. О том, как встретили этот день жители западных областей СССР, которым было суждено попасть в трудовые лагеря немцев и стать остарбайтерами, рассказывают они сами
6 мая 2015
6 мая 2015
Перемещенные лица за границей советской зоны оккупации — об их судьбе и месте в германской исторической памяти рассказывает Беттина Грайнер. Перевод статьи, опубликованной Die Zeit.