Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
9 мая 2018

Письма к Астре

© Архив Международного мемориала | Из семейного архива Серейских
© Архив Международного мемориала | Из семейного архива Серейских
Александр Самойлович Серейский родился в Минске в 1907 году. С началом Первой Мировой семья эвакуировалась в Саратов, а позже переехала в Москву, где Александр Самойлович поступил на биологический факультет МГУ. В университете Серейский познакомился со своей будущей женой, и 1934 году у них родилась дочь Астра. Аспирантуру Александр Самойлович проходил в Киеве и успел стать старшим научным сотрудником Украинской Академии Наук, когда 6 июля 1941 года его призвали в армию.
На фронте Серейский выполнял функцию агитатора. Фактически в одиночку перемещаясь в непосредственной близи от вражеских позиций, он при помощи переносного передатчика убеждал немцев сдаваться в плен. В мае 1943 года он погиб недалеко от города Лозовая Харьковской области.
На протяжении двух лет своей службы Серейский регулярно писал домой, нередко адресуя письма дочери Астре. Астра Александровна (в переписке — Ася) много лет хранила их и недавно передала на хранение в архив Мемориала, дав разрешение на публикацию. В день очередной годовщины окончания Второй Мировой «Уроки истории» публикуют некоторые письма из архива Серейских.

 

13 июля 1941.

Мутер, Оля, Люся и Ася!

Продолжаю свои «путевые очерки». Сейчас раннее утро. Деревня Нечипоровка Полтавской области. Спали в шинелях на полу, застланном соломой. Моим соседом – ботаник-дендролог из киевского Ботсада.

Вечером в нашей комнате состоялся концерт – выступали артисты оперетты, театра Франко и др. – раненые бойцы, члены нашего батальона. Обильная матерщина перемешивалась с исполнением арий из Фауста, Евгения Онегина, с хоровым исполнением революционных и народных песен, с заповитом Тараса Шевченко.

Обедали мы вчера по колхозным дворам. Хозяева нашей десятки выставили 2 таза с жирными щами, тарелки с мясом, картошку с салом, а напоследок поили молоком. Вечером девчата местные принесли мобилизованным хлеба и чесноку «в подарок». По дороге тоже то и дело забегали в хаты – пили молоко, причем приходится уговаривать брать деньги.

За первые три дня мы прошли уже больше 100 км. По некоторым предположениям это – около трети нашего пути. Ночь. Вокруг расстилались еще не убранные поля. Гладкая широкая дорога. Дружно пели песни силой 150-200 глоток. Песни придавали силу ногам. Ноги у большинства с непривычки к таким походам покрыты мозолями, стерты, и наши лекпомы не страдают от недостатка пациентов.

Я жив и здоров. Точного пункта назначения, кажется, и командование наше пока не знает. Позавчера шли всю ночь.

Дойдет ли это письмо? Дошло ли прошлое? Дошли ли деньги? Что слышно у вас? Доехала ли Люся? Нескоро, видимо, смогу сообщить свой адрес, чтобы получить ответ.

Ну, пока,

Шура


 

№3. Х. 41

Дорогие мои!

Давно уже не имел возможности писать вам.

За последний месяц прошел через серию приключений, которых может хватить теперь не на одну повесть. Переправлялся по горло в воде через реки; много дней и ночей провёл в лесах и полях, испытывая свои ботанические познания в части подыскивания съедобных растений.

Один день даже погостил у наших приятелей и получил на практике возможность испробовать свои познания в их языке, а также познакомиться с их отношением к нашему племени. Имел крупные шансы поступить в великомученики, но предпочел принести в жертву пятки с достаточной мерой удачи. Все вещи, разумеется, угробил и в настоящее время я с ног до головы в селянском, как и многие другие мои тов.

В общем, получив богатую пищу для сложных размышлений в духе «Войны и мира» и пройдя не менее сложный путь от Днепра до Псла, приближаюсь в настоящее время к Харькову, куда и прошу сообщить до востребования на уфимский почтамт ваши адрес и новости.

С приветом! Ваш неунывающий Шура.
 

***

18.12.1941

Дорогая Люся!

Вот уж и год прошел, а кровавая канитель всё тянется. И продлится война ещё долго.

Сижу сейчас на краю одной деревушки. Раннее утро. Старичок вывел пасти гусей и стоит, оборотившись лицом к восходящему солнцу, старательно крестится. Вдали едет грузовик, в нём – люди в касках, борта замаскированы целыми деревцами. Из-за двери хаты слышен храп спящих на соломе редакторов наших, оставшихся безработными после последних приключений (обе машины – их походные типографии – съели небесные птицы). В небе что-то мычит – надоедливый ФоккеВульф. <>
 

Серейский

Из семейного архива Серейских
Письма Александра Серейского дочери Из семейного архива Серейских
Из семейного архива Серейских
Письма Александра Серейского дочери Из семейного архива Серейских

Весна 1942-1943

Асюкало! Как поживаешь, дружище? Бабушка пишет, что ты очень выросла? Это от сиропа шиповничьего – что ли? Смотри – не пробей потолка головой, а то будут ремонтировать так же долго, как отопление у вас в комнате.

Что ты, негодница, мне так редко пишешь? Сколько я тебе вопросов задал, а ты – ни на один не ответила.

У нас тут уже весной пахнет. Дуют весенние ветры, светит весеннее солнышко, снег начинает таять, обнажая черную-черную землю и навозные кучи. Большущая-пребольшущая лужа уже окружила хатку, в которой живу я. В луже с наслаждением плещутся гуси и иззябшиеся за зиму воробушки. А по дорогам – черная клейкая грязюга.

С утра вычистишь сапоги, пойдешь куда-нибудь и чувствуешь как на ногах нависает что-то тяжелое-тяжелое. Посмотришь на свои сапоги и не узнаешь – столько на них грязи налипает. Какие-то бесформенные черные комки, а не ноги! А местами ещё разбросана бывает солома, пройдешь еще по ней и получаются совсем уже не сапоги, а соломенные чучела.

Но тут-то и помогает благодатная лужа! Пока переплюхаешь через нее – сапоги снова выглядывают из под грязи, снова приобретают свою настоящую форму. Зато подошвы начинают чмокать как человек, обсасывающий вкусную мозговую косточку.

Походишь днем – из грязи в лужу, из лужи – в грязь, придешь вечером домой, захочешь снять сапоги – не тут то было!

Тянешь, тянешь, тянешь ноги – как дед с бабкой репку в сказке.. – наконец, вытянул ноги! Уф!! Ноги закутаешь в шинель, а сапоги (никогда так не делай!) – на печку. Подсохнут сапоги на печке, сморщатся как печеное яблоко. Утром вскочишь, ногу – в сапог, ань – новая беда! Сапог не лезет! Натягиваешь, натягиваешь, от натуги и «Дубинушку» запоешь..

Ты слыхала, конечно, о Фрицах и добре знаешь, кто – они. Пришли они к нам в нашу страну непрошеные, в серых нарядных мундирах с блестящими пуговицами и белыми нашивками, в задранных на ухо пилоточках, да в касках, в желтых сапожках. А сейчас – походили они по нашим дорогам, померзли в наших снегах, покупались в наших болотах, и вид у них стал совсем другой. Мундирчики потрепались, пилоточки помялись, от желтых сапожков одни черные заплатки остались..

Было зимой холодно нам, но Фрицам – холоднее! Нагреет весеннее солнышко, жарко станет нам, но Фрицу – жарче! Будут их «жарить» не только солнышко, но и винтовки и орудия наши, минометы и самолеты, бронепоезда и танки.

Наглый – Фриц, но по мере того, как делается ему хуже, начинает он думать: – «Ой-ой-ой! И зачем только я полез!» –

И настанет пора – бросит Фриц свою винтовку и побежит к себе обратно, откуда пришел, а наша Красная Армия, наши партизаны – подгонять его будут! Ой, как подгонять их будут, вместе с их хозяином и начальником – главным разбойником – Гитлером! Освободится тогда, Аська, и наш Киев от этой нечисти, освободится вся наша страна.

Сейчас пока Фрицы подлые еще хозяйничают в Киеве, хозяйничают, наверно, и в нашей комнате. Все мои книги, наверно, порвали, пожгли эти разбойники, также и твои игрушки. Много людей поубивали они в Киеве, замучили, заморили голодом – может быть, и многих знакомых твоих ребят из детсада, которым пришлось там остаться. Злой Фриц, не знает удержу – он штыком прикалывает заплакавшего спросонок ребенка, выгоняет людей голыми на мороз, зажигает дома вместе с людьми.

Но – Фрицам будет конец – и он наступит тем скорее, чем лучше будут воевать красноармейцы на фронте, чем лучше будут работать и оставшиеся в тылу, чем лучше будут помогать и им учиться в своих детсадах и школах наши ребята.

А помогать ребятам есть чем. Я уже писал тебе об этом.

***

Сижу снова в сельской хатке. Вокруг огромные сугробы снега. Автомашины застревают в снегу. Народ разъезжает больше на запряженных парами и тройками горбоносых донских коньках в санях. Трудно дойти даже до столовой, сапоги из снега не вытащишь. Русская тройка оказывается в таких условиях не только праздничным разъездом, но и вполне рациональной, включая бубенцы, ибо во время вьюги часто ничего не видно. Лыж пока не видать, но очевидно и они найдут себе место.

<>
 

***

Мой славный Асёк!

Как дела? Учись писать, пожалуйста, грамотно. Но не порть глаза – много читать при коптилке нельзя.

От мамы я уже письмо имею, а вот от тебя – ещё нет. что это – ты такая ленивая стала, или пальцы отморозила, что писать не можешь?

Я жду, дочка, что напишешь мне всё-таки, одолеешь свою лень. Жду, что напишешь про свой новый детский сад, что вы, ребята, там сейчас делаете, чем помогаете нашей Красной Армии, борющейся с немецкими фашистами? <>

Зимние ветры наносят сугробы снега, заметают дороги, по которым везут на фронт новые орудия, снаряды, хлеб, мясо – красноармейцам. Ни автомашинам пройти, ни лошадям проехать – по снегу. И вот деревенские ребята – и мальчики, и девочки – первые взялись за лопаты и помогают расчищать дорогу. Ну, а что делаете вы? <…>

Есть ли у вас в детсаду какие-нибудь зверьки, птицы или рыбки? Если у вас там есть во дворе сарайчик, вы могли бы завести, например, курочек, петушка. Куры нанесли бы вам яичек, а потом можно было бы из этих яичек вывести цыпляток. Представь себе, как приятно могло бы быть каждому из вас – принести потом маме подарок – цыпленка, которого сам выкормил! <>

***

Дорогие мои! За меня не беспокойтесь. Пока жив и здоров, странствую по российским равнинам, по безбрежному морю военных действий, хаоса, бюрократизма и пр. <>
 

***

<…> Я снова веду богатую приключениями, бродячую жизнь. По несколько ночей не спишь. Сутками трясешься в машине или на трясучей русской повозке. Меряешь десятками км знойные донецкие степи на собственном одиннадцатом. Спишь прямо на сырой земле. Пилотку унесло ветром, задремал, свесив голову с подводы, шинель, плащ-палатку и пр. вещи (кроме тех, что были на себе) – и после длительного перехода с наслаждением пьёшь. Воду прямо из ведра, в котором только что держали керосин.

Всё это мелочи по сравнению с некоторыми другими деталями войны, но – как видишь – пока жив курилка и преисподняя меня не принимает. Не исключаю счастливую возможность, что она меня не примет и до конца 1942 года, который должен быть «годом разгрома врага». <>

Похожие материалы

19 февраля 2015
19 февраля 2015
Уже год назад украинские события освещались языком «Великой Отечественной войны», Майдан представлялся не просто американской интригой, но своего рода реинкарнацией того самого фашизма, победу над которым с 1965 года официально отмечают 9 мая. Эта пропагандистская логика отождествляла современную Россию с Красной армией, победившей нацизм и освободившей Освенцим, и её сегодняшнюю политику – необходимостью защитить мир от нового/старого «фашизма» с Майдана.
15 июля 2011
15 июля 2011
Видео с фрагментами интервью с бывшими остарбайтерами
18 мая 2015
18 мая 2015
Каждый год мы издаём сборник избранных работ лауреатов нашего конкурса не только в виде книг, но и на нашем сайте. Сейчас подошло время сборнику прошлого года увидеть свет. Автор предисловия Ирина Щербакова.