Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
29 июля 2015

«Делать было совершенно нечего»

Жизнь советского человека, рассказанная в его трудовой книжке. Часть I
Фото: Марк Гуревич
Борис Беленкин. Фото: Марк Гуревич

Чем на самом деле занимается советский человек, когда он работает? Об этом рассказывает главный библиотекарь «Мемориала» Борис Беленкин на примере 37 записей в своей собственной трудовой книжке.

Записал: Сергей Бондаренко.

В 1956-м году Хрущев отменил сталинский указ, запрещавший без разрешения руководства предприятия увольняться или переходить на другую работу. Сталинское крепостное право было отменено. Именно тогда появились так называемые «летуны» – люди, которые слишком часто, по советским меркам, переходили с места на место. До указа за всю жизнь в трудовой книжке советского человека могло быть две, от силы три записи. Я же со своими тремя дюжинами был классический «летун».
 

Нулевая запись

Школу я закончил, когда мне еще не было 17-ти, и до армии у меня был год в запасе. При этом учился я плохо, и в моей характеристике было написано: «поступать в высшее учебное заведение не рекомендуется». Кажется, именно в моем выпускном 1970 году в школах ввели такие характеристики на выпускников. Тем не менее, я сразу же пошел поступать в МГУ на истфак и завалил сочинение. Было ясно, что впереди работа и подготовка к поступлению в институт следующим летом. Или армия. Никаких других вариантов биография физически здорового молодого человека в то время не предполагала.

Я за весь советский народ говорить не буду, но примеров того, чтобы кто-нибудь поступал в институт без блата, знаю очень мало. Большинство людей вокруг меня были хоть с минимальным, но блатом. Там, куда ты поступал, пусть хоть уборщица «своя», но была обязательно.

И уж точно не знаю случая, чтобы тогда какой-нибудь молодой человек приходил поступать на работу с улицы. Причем речь здесь не идет о каких-то «теплых местечках». Допустим, кто-то идет работать на завод Лихачева слесарем самого низкого разряда. Почему? Потому что папа там работает. Проводниками не обязательно выступают родители, сгодятся и тети, и дяди, и просто знакомые, соседи. Главное, что ты шел «по рекомендации».

Моя мама работала в МГИМО, но незадолго до окончания школы я узнал о том, что я еврей и поэтому в МГИМО мне нельзя. Тогда родители могли довольно долго не говорить детям об их собственной национальности – таковы были издержки жизни в полуофициально антисемитском государстве. Так или иначе – это был шок. В этом случае помочь не могла даже мама. Стало ясно, что пора устраиваться на работу. И тогда выяснилось, что жена брата отчима моего отца – главный энергетик киностудии имени Горького, где как раз освободилось место подсобного рабочего.

Записи №№ 1-3, киностудия им. Горького

Я заступил «… временно, на время болезни товарища Моршанина», который, как мне сказали, упал с дерева и повредил позвоночник.

Эта работа была замечательная, а по меркам вчерашнего школьника и вовсе фантастическая. Часами делать было совершенно нечего. Зарплата нищенская, 70 рублей в месяц. Работа двухсменная: первая смена начиналась в 07:15, а в 16:00 я был уже свободен. Вторая начиналась в те же 16:00, и уходил я, как правило, не позже 10 вечера. Во вторую смену работы было совсем мало.

Цех обработки пленки занимал два этажа в старом корпусе киностудии. Моя задача в основном состояла в транспортировке пленок между этажами и со склада в так называемых ЯУФах – металлических контейнерах, куда помещалось по пять катушек с пленкой. Иногда приходилось грузить ЯУФами целый автобус-ПАЗик. С тех пор, когда я вижу тележку для кинопленки, или высокую стопку книг, сразу чувствую, как пробуждается мышечная память: перетаскал я этих коробок немереное число. Но все же бо́льшую часть времени на работе я проводил, сидя в креслах. Именно в нерабочее время проходила самая важная часть моей жизни в студии.

Потаскал коробки и сидишь. Я даже закурил от безделья, чего в школе не делал. За вычетом курения и чтения оставался только просмотр фильмов. Надо понимать, что в киностудии тогда не только делали кино, но и отсматривали зарубежные ленты, прежде чем пустить или не пустить их в прокат. 

Сырой рабочий материал смотреть было неинтересно. Было еще много северокорейского дубляжа, который смотреть было просто невозможно. Таких фильмов закупалось много, но я не помню, чтобы что-то северокорейское вообще выходило в прокат.

Но все же пересмотрел я массу всего: например, что вырезано советской цензурой из фильма «Конформист». Я полностью видел прекрасный трехсерийный польский комедийный фильм, который в подлиннике назывался «Как я развязал Вторую Мировую войну». В прокатном варианте его сократили до двух серий и переименовали в «Приключения канонира Доласа».

На цеховых попойках в директорском зале (глубокие мягкие кресла с деревянными подлокотниками, чуть изогнутые стены, все в коврах, можно курить, включив вентилятор), мы ставили несколько пленок. Например, первый диснеевский мультик, «Пляска смерти» под музыку Сен-Санса мне до сих пор снится по ночам. Почему-то студийным рабочим тогда очень нравился один безымянный ролик – пошлая песенка на немецком языке в стиле Киркорова. Почему рабочие мужики любили слушать такую музыку? Для меня это был секрет. Ну и, конечно, несколько цензурных обрезков сексуальных сцен из разных фильмов.

Если на просмотры почему-то не пускали в зал, можно было посмотреть фильм из будки киномеханика. Именно так в 17 лет я увидел «Гражданина Кейна», «Полночного ковбоя», «Инцидент» и другие фильмы, которые советскому зрителю того времени были вообще недоступны.

Именно поэтому возможность проводить людей в студию сразу сильно поднимала мой статус среди сверстников. Это вам не завод Лихачева. Одним только «я работаю на киностудии» ты уже практически актер Тихонов.

Как происходила «проводка» на студию? Сначала я брал у работников цеха несколько пропусков, с ними выходил в рабочем халате на улицу, для вида с пустой тележкой. А там передавал пропуска ожидающим снаружи знакомым. Если пропусков было меньше, чем желающих, проводили «каруселью». Иными словами, система была налаженной – студия всё время была наводнена визитерами, особенно в дни просмотров в большом зале чего-нибудь стоящего.

Серьезная часть этой светской жизни проходила в столовой студии. Кофе там лился рекой. У меня сохранилась записная книжка с отметками: «Наташе должен 30 коп., Виктору – 20 коп., Оле – 40 коп.» и так далее, потому что одалживал все время. В этой столовой я выучил множество киношных анекдотов, которые я еще много лет пересказывал во время дружеских застолий. Теперь все начисто забыл, кроме одного.

Тогда на экраны уже вышла «Калина красная», а по телевизору показали первый раз «17 мгновений весны»:

Шоссе. Указатель на немецком: «Берлин 70 км». Останавливается черный мерседес. Выходит Штирлиц. Вдыхает свежий весенний воздух. Идет в лесок. У ближайшего дерева расстегивает ширинку и писает. Закадровый голос: «Штирлиц не знал, что спустя 20 лет эту самую березку будет целовать Василий Шукшин».

Второе поступление

Весь тот год я параллельно ходил к репетитору по русскому языку, потому что на выходе из школы в сочинении делал 50-60 ошибок, шансы поступить были нулевые! И вот я, человек, собиравшийся на истфак, год спустя пошел на экономический факультет ВГИКа. В математике я был полное «зеро», так что ходил заниматься к своему другу Сергею Травкину. Он был гениальным математиком, но большего тупицу, чем я, ни он, ни его жена Аня (тоже математик) не видели в жизни.

Когда я получил «тройку» за билет по теореме Пифагора, я понял, что поступил. Больше по математике я получить не мог генетически. Географию сдал, кажется, на «пять». К сочинению я был готов, меня научили, что если не знаешь, как пишется «карова» или «корова», пиши «крупное домашнее рогатое животное», и никогда не брать свободную тему, лучше «Ионыча» Чехова или что-нибудь безобидное по Лермонтову. Благодаря этой выучке за сочинение я получил «четыре».

И только тогда, сдавая свои вторые вступительные экзамены, я понял, что все, что было в школе, все эти 10 лет вычеркнуты из жизни. По большому счету я не получил от школы ничего. Хорошо, что в начальной школе меня научили читать и писать. Но с пятого и дальше – все оказалось ненужным, все, что заставляли выучивать – все это не пригодилось никогда. Я не знал языков из-за этого.

Школа не дала мне навыков, только антинавыки.

Я уверен, для половины человечества школа – это травма на всю жизнь. С тех пор стал убежденным сторонником остроумной теории «обесшколивания общества» Ивана Иллича. Все то, что я должен был сдавать на вступительных, было усвоено мной за год после школы.

Итак, за сочинение во ВГИКе я получил четверку. А вот за историю, которую, как я считал, знал на «пять», получил «два». Засыпался, а вернее, был намеренно завален на вопросе про «троцкистско-зиновьевскую оппозицию». А на дворе уже середина июля! Я побежал на филфак пединститута, который мне посоветовали в последний момент, и поступил.

Запись № 10

Зачислен в институт студентом I курса факультета русского языка и литературы дневного отделения. Туда я рвался, чтобы в армию не попасть. То, что я «филолог» и то, что это «пединститут», мне было малоинтересно.

Работа без книжки

Разумеется, трудовая жизнь советского человека могла протекать и вне трудовой книжки. Я учился на дневном, стипендию получал только первые полгода, до первого экзамена. А потом оказался без денег, от чего за время работы успел отвыкнуть.

С сентября месяца параллельно с киностудией я работал еще в одном месте – очередная жена моего отца, Алла Дмитриевна Полумордвинова, устроила меня в редакцию «Нового времени».

Это была одна из моих любимых работ, я был читчиком в немецкой редакции журнала (он выходил на нескольких языках). Передо мной лежал текст на русском языке, а у редактора, Жореса Марковича Гречаника, на немецком. Я читал свой текст вслух, а он сверял перевод. На работу я приходил раз в неделю и получал 40 рублей в месяц. Однажды, правда, я прочитал вслух весь отчетный доклад Брежнева на XXIV съезде КПСС за целых 25 рублей.

Следующая моя работа – брошюровочный цех фабрики «Детская книга». Там брали без трудовой книжки, на временную работу, рублей на 120 в месяц. Отличные деньги.

Начало работы – ровно в 06:15. Книги я, разумеется, воровал. У меня был пиджак с нашитым карманом на спине и солидный кожаный портфель с малозаметным внешним отделением на молнии. Уходя, на вахте полагалось открывать портфель, и у меня там видны были только треники, тапочки и газета.

Так мне в руки попадало то, что в магазины поступить и не могло: подарочное издание «Сирано де Бержерак» Э. Ростана или приключения Мюнхгаузена. Я их дарил девочкам на курсе.

Я научился спать днем, стоя у конвейера, отчего случалось заправлять барона Мюнхгаузена корешком наружу. На фабрике я работал весной одновременно с учебой на I курсе, а летом совмещал с работой на киностудии Горького.

При этом трудовая книжка – (Записи № 4-7) продолжала лежать в студии Горького. Там меня часто подменял знакомый слесарь, с которым я делился зарплатой. Он был счастлив, так как с этого нелегального приработка не платил алименты!
Умолял меня не увольняться.

Геологическая экспедиция

Летом 1973 я уехал на 3 месяца на Дальний Восток, где работал в геологической экспедиции.

Произошло все очень просто: сдавал экзамены после второго курса, пил пиво, было душно, было жарко, планов на лето нет. Накачанных студентов брали в стройотряды, а таких как я – худеньких евреев – нет. У меня были знакомые на геофаке МГУ – «поедем, – говорят, – в экспедицию. Там рабочие нужны». Оформили меня, взяли на работу. Билет Москва – Охотск, как сейчас помню, стоил 144 рубля – две зарплаты. Тогда я впервые в жизни сел в самолет.

Жил в тайге, в палатке, ходил в маршруты, была обычная геологическая жизнь. Через два месяца наша замечательная повариха уехала, и меня, как самого ненужного в отряде, назначили на ее место. Когда все шесть здоровенных мужиков уходили в маршруты, я брал винтовку и шел на охоту, потому что есть тушенку было нельзя.

Ее выдавали заранее, но съеденное потом вычитали из гонорара, потому задача была не съесть ни одной банки, и всю тушенку сдать обратно нетронутой. Мы ели оленину, охотясь на каких-то колхозных оленей, которые отбивались от стад и полудикие забредали к нам. Мяса было порядочно – мы еще подкидывали другим отрядам. Надо мной все смеялись: «филолог, так вот пускай ручки попачкает», имелось ввиду – в крови во время свежевания туши. Стрелял перепелок, они сами подлетали к палаткам. Чаще всего готовил котлеты из оленины.

С оленями приходилось быть осторожными, потому что за кражу колхозного имущества давали 3 года.

Якуты и эвенки, которые в колхозах работали оленеводами, приходили к нам с обыском. Там за 300 километров вокруг ни одного населенного пункта, так что подозрения их можно было понять. Но нас не поймали.

На учебу я опоздал на 3 недели, вернулся с запиской из Мингеологии: «В связи с плохими погодными условиями (взлетная полоса была засыпана снегом), Борис Беленкин не мог вылететь из …. с 1 по 18 сентября с.г.». Пришел с такой бумажкой в деканат, когда у меня было уже 140 с чем-то часов прогула.

Через несколько месяцев меня всё-таки стали выгонять, но уже «по политике», и здесь меня спас «рабочий фактор». Я признался ректору, что в свое время выпросил трудовую книжку «на два дня» и не вернул ее в институт. Далее произнес нечто вроде «учась на филфаке, я еще и подсобный рабочий… Содержу больную сестру (полная ложь), старую бабушку и одинокую мать (вообще-то работающую в МГИМО)». Выглядел я щупленьким, но убедительным. Отчисление было отложено на год…

Записи № 8-9, музей Пушкина

Здесь у меня произошла уже некая интеллектуальная инициация.

Музей был очень интересным местом. Например, в музейных рабочих числился нынешний профессор ВШЭ Александр Осповат.

В основном контингент состоял из свободомыслящих «бывших» со звучными дворянскими фамилиями и интеллигентных евреев. Тем не менее, как музейный рабочий, подчинен я был омерзительному старому коммунисту и стукачу.

Запись № 11

Отчислен с III курса. Академическая задолженность – не сдан экзамен по русскому языку за третий курс. Быстро понимаю, что впереди у меня – армия и ничего больше.

Записи № 12-13, транспортный рабочий второго разряда

Тут все было точно рассчитано. Нужно было избежать разрыва в стаже, поэтому после отчисления гуляю 29 дней – главное, чтобы не больше месяца. После чего устроился в Строительное управление через брата отчима отца. Я разъезжал в машине, сидя рядом с шофером, на разных комбинатах, заводах, складах мы заполняли машину гравием, паркетом, цементом, досками и развозили по строительным объектам. Совершенно тупая работа. Никакого тебе неподцензурного кино, ворованных книг и интересных собеседников.

Призыв. Белый билет

Впереди маячил призыв. Но у меня уже была девушка. У меня были интересы: филология, история. Были друзья, были самиздат и тамиздат.

Будучи к тому времени уже законченным антисоветчиком, я не мог представить себе, что вот-вот придется идти в армию. Уже были 10 лет школы, а тут еще предстояло выкинуть из жизни два года. Я в то время получал из армии гору писем, от моих школьных и дворовых друзей, которые тогда как раз служили. Я читал их и понимал – в армию никак нельзя!

В апреле 1975 я лег по направлению военкомата в больницу, пытался жрать сырую печень. Но оказалось, что кровяные тельца в моче не спасают. Перед прохождением рентгена к рентгенологу наведался мой однокурсник и друг Яша А., человек в высшей степени деловой, в результате чего у меня нашли язву двенадцатиперстной кишки. После диагноза пришлось каждый день в течение месяца терпеть уколы и переливание крови. Зато цена – белый билет.

***

Моя следующая работа – «пункт захоронения ядохимикатов» – это пункт захоронения очень многого в моей жизни. Я знал уже, что впереди у меня не будет армии, а будет прекрасная незамутненная жизнь, которую я как бы начинал с белого листа. 

ЧАСТЬ II

29 июля 2015
«Делать было совершенно нечего»
Жизнь советского человека, рассказанная в его трудовой книжке. Часть I

Похожие материалы

5 апреля 2010
5 апреля 2010
В прошлом месяце вышло сразу два переиздания «Воспоминаний о войне» Николая Никулина - книги ранее сравнительно малоизвестной. В этой связи мы вновь выводим на главную страницу интервью с историком Ириной Щербаковой об этих мемуарах - пронзительных, страшных и непривычных.
16 января 2013
16 января 2013
Разговор про материальные приметы жизни «обычных» москвичей в 1970-1980-е. Будни и праздники, значимые события. Что ели, во что одевались, куда ходили?...
22 января 2015
22 января 2015
Исторические настольные игры всегда пользовались популярностью: жизнь древних цивилизаций, рыцарские поединки, средневековая алхимия... Польская настольная игра «Очередь» / «Kolejka» берет за основу материал совсем недавней истории - очереди за дефицитом в советской Польше 80-х. Игру, которую, между прочим, выпустил Институт национальной памяти, удостоили звания польской «Игры года» 2012.
17 марта 2015
17 марта 2015
Книга правозащитника Владимира Альбрехта отвечает на один из фундаментальных театральных вопросов (которые многие ошибочно считают риторическим) – «что говорить, когда не о чем говорить».

Последние материалы