Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
26 марта 2015

«Мама говорила, что художником её сделали арест и ссылка» / О Еве Левиной-Розенгольц

Левина-Розенгольц Е.П. 1951-1952. Ссылка. Енисейский район Красноярского края

Ева Павловна Левина-Розенгольц (1898-1975) – российская художница, график. Была медсестрой в госпитале Первой мировой войны. Училась во ВХУТЕМАСе (в мастерской Р. Фалька). Была арестована в 1949 г. в связи с делом её брата, наркома внешней торговли Аркадия Розенгольца. После возвращения в Москву дружила с молодыми художниками, Эриком Булатовым, Олегом Васильевым, Михаилом Межениновым, Николаем Касаткиным, Ильёй Кабаковым. Интервью с её дочерью, Еленой Левиной-Розенгольц, подготовила Елена Калашникова.

– Ваша мама и дядя, Аркадий РозенгольцАркадий Розенгольц (1889-1938) – советский государственный и военный деятель). Нарком Внешней торговли СССР, расстрелян., – из Витебска, из семьи купца. Скажите, а застали вы своих бабушек-дедушек?

– Бабушку, мамину маму, я очень хорошо помню, она меня воспитывала. Она была художницей. Ну как художницей? В 1910-м, уже имея большое семейство, бабушка пошла учиться в Школу рисования и живописи Юделя ПэнаЮдель Пэн (1854-1937) – российский и белорусский живописец, педагог, видный деятель «еврейского ренессанса». В 1892 г. открыл в Витебске частную Школу рисования и живописи, первое в России еврейское художественное училище, преобразованное Марком Шагалом в 1919 г. в Витебское художественное училище и существовавшее до 1941 г. Среди учеников Пэна – Лазарь Лисицкий, Осип Цадкин, Марк Шагал, Илья Чашник, Цивия (Клара) Розенгольц.. Она была в этой школе старше всех – ей чуть ли не сорок было, и даже стала старостой в группе учащихся. У неё было пятеро своих детей и двое от первого брака мужа – она вышла замуж за вдовца. Дед был купцом, занимался торговлей оружия. У меня есть любопытная справка о том, что оружие у него реквизировали и вернут при первой возможности.

– А как звали вашу бабушку?

– Клара Абрамовна. Она была очень передовая. Уже после Школы Юделя Пэна в 1919-м бабушка поступила в Витебское народное художественное училище. В то время там преподавал Казимир Малевич. Сохранились её учебные тетрадки с кубистическими и супрематическими рисунками. В 1937 году у неё были бы из-за них большие неприятности – могли посадить. Дома у бабушки висели её реалистические работы, потом они исчезли. Когда вернулся в 1955 году после лагеря и ссылок её старший сын Герман Павлович, учёный, микробиолог, они переехали в другую квартиру, видимо, она выбросила реалистические рисунки, а тетрадки всё же сохранила. О бабушке писала искусствовед Александра Шатских, позже её имя вошло в «Энциклопедию русского авангарда»«Энциклопедия русского авангарда», том 2. Авторы-составители В. И. Ракитин, А. Д. Сарабьянов М. RA, 2013..

– А бабушкины корни из Витебска?

– Нет, из Ростова-на-Дону. Бабушка была из состоятельной семьи: и дом, и шахты… Всем там заправляла её мама, купчиха. У меня есть фотография прабабушки, она совершенно такого, знаете, екатерининского типа. Её звали Евгения, отчества не знаю. Муж её был очень религиозный, а она – нет. Они владели и галантерейным магазином, в 1970-е годы на этом месте находился магазин «Океан», что там сейчас, не знаю. Я уже взрослая попала в Ростов, и мне показывали это место и их дом.

– Бабушкины родители в Ростове-на-Дону похоронены?

– Да, ростовская родня – очень близкие мне люди, и хотя они приходятся мне троюродными родственниками, но ближе двоюродных и родных. По-моему, художественные способности у мамы и у бабушки в эту родню, а Розенгольцы – более рациональные.

У бабушкиных родителей все дети были глухонемые, кроме бабушки и брата Николая. Он как раз оказался обладателем замечательного голоса и слуха. Учился в школе при Ла Скала, стал солистом Мариинского Императорского театра, пел в Италии, Лондоне и во многих других городах. В старых телефонных книжках написано Ростовский, а в скобках – Фрумсон. К сожалению, он рано потерял голос. Его большая заслуга в создании известной в Питере музыкальной школы имени Римского-Корсакова. Жена у него была скрипачка.

В бабушкиной семье все знали азбуку глухонемых, и мама моя тоже.

– И бабушка ваша переехала в Витебск?

– Да. Мама говорила, что бабушку выдали замуж за Розенгольца, потому что он из известного рода. Не стали бы её выдавать замуж из Ростова куда-то в Витебск неизвестно за кого.

Дедушка был вдовец, поэтому когда бабушка вышла за него замуж, у неё на руках оказались двое его детей. Старшему, Аркадию, было шесть лет (в основном его воспитывала тётка социал-демократка, вот откуда пошёл его интерес к политике, другая тётка тоже состояла в социал-демократической партии), а младший – Эмиль, был грудным, и его воспитала бабушка. А потом у нее родились свои дети. В общем, у мамы было шесть братьев, и она росла в их окружении.

– То есть, ваша мама приходилась Аркадию Розенгольцу сводной сестрой?

– Да, Аркадию и Эмилю. Аркадий Павлович был её любимый брат, а она – его любимая сестра. Маму в семье любили. К тому же у неё была на редкость красивая внешность. Когда я появилась на свет, некоторые хотели посмотреть на меня, чтобы увидеть ребёнка этой женщины, и бывали часто разочарованы.

Кстати, моя прапрабабушка как-то сказала моей бабушке, что она выйдет замуж за вдовца, что у неё будет столько-то сыновей и дочь-красавица, которая в несчастье найдет свое счастье.

– То есть, у вашей прапрабабушки был дар предвидения?

– Видимо, да. Вот так было это сказано.

– И как складывалась жизнь вашей мамы в Витебске? Как и где она пережила Первую мировую войну?

– У меня сохранилась фотография времен Первой мировой войны. На ней три сестры милосердия, одна из них моя мама, ей в ту пору семнадцать лет. Из рассказа мамы я знаю, что она, окончив гимназию в Витебске, уже в конце 1914-го поступила волонтёром в военно-полевой госпиталь. В то время у неё произошла романтическая история.

В госпиталь привезли тяжелораненого генерала. Вокруг шеи у него лежала коса погибшей жены, что вызвало огромный интерес у медсестёр и санитарок, и они бегали смотреть на него, и моя мама тоже. Вскоре генерал попросил привести медсестру с голубыми глазами. Ему многих посылали, а некоторые и сами приходили, дошла очередь и до мамы. Когда она вошла, генерал снял с шеи косу, усадил маму рядом и стал спрашивать, что её интересует, откуда она. Мне запомнился мамин ответ, что больше всего она любит рисовать. Она ему понравилась, и когда он вышел из госпиталя, то стал за ней серьёзно ухаживать. Познакомился с её отцом и попросил маминой руки, даже хотел принять иудаизм. Помню её рассказ о поездке в Троице-Сергиеву лавру, где генерал беседовал с одним старцем на древнееврейском языке. Маму поразило то, как он образован, но она в то время о замужестве и не думала, а к этому незаурядному и благородному человеку относилась с глубоким уважением. Помнится, фамилия его была Савельев, а дальнейшая судьба его мне неизвестна. Я не знаю, где находился госпиталь, возможно, к тому времени из прифронтовой полосы его перевели в Москву.

– Расскажите про образование, которое получила Ева Павловна.

– По настоянию отца примерно в 1916-м году она поступает в зубоврачебную школу в Витебске, а весной 1917-го успешно сдаёт экзамен на медицинском факультете Томского университета и получает звание зубного врача. Зубным врачом она не работала, но диплом ей в жизни помог, но об этом позже. Вскоре она едет в Москву, где знакомится со скульптором Эрьзей и недолго у него занимается. Но в 1919-м она возвращается в Витебск и работает сестрой милосердия в прифронтовой полосе уже в другом госпитале – в 1-м Крестовоздвиженском, как она сама говорила – «на сыпняке», на эпидемии сыпного тифа. Опыт медсестры помог ей в жизни. В Красноярском крае, в ссылке, несмотря на подорванное здоровье и возраст, она долго работала санитаркой и медсестрой в больнице.

– Расскажите про её учебу во ВХУТЕМАСе.

– В 1920-м мама окончательно переезжает в Москву. Сначала учится скульптуре в мастерской Голубкиной, а затем поступает на живописное отделение ВХУТЕМАСа, в мастерскую Фалька. Он к ней внимательно относился, ценил её тонкое чувство цвета. Мама считалась хорошим живописцем.

– Ева Павловна говорила, что настоящим художником её сделала каторга и ссылка.

По какому обвинению её посадили?

– В обвинении звучала какая-то антисоветская деятельность. В двух справках написано по-разному, но её дело начинается словами: «Я нашёл сестру Розенгольца». Дело я переписала, но мне до сих пор как-то больно к нему прикасаться. Она говорила, что на Лубянке её не били, только мучили светом и не давали спать. А потом она попала в Бутырку.

– Значит, арест вашей мамы в августе 1949-го был связан с делом Аркадия Розенгольца, наркома внешней торговли?

– Определённо. И вслед за ней через неделю посадили её племянника, сына Розенгольца Валерия, а позднее брата второй жены Розенгольца, Евгения Ряшенцева, моряка, он в Испании воевал и всю Отечественную прошёл.

– В 1937-м, когда арестовали вашего дядю, вы учились в школе. Расскажите, как вы узнали о его аресте?

– Мама взяла двух дочерей Розенгольца – Наташу и Зою к нам. Одной было шесть с половиной лет, а другой – четыре года. Тем самым, она их спасла. Их привезла Зоя Александровна, жена Розенгольца, их мать. Она каждый день приходила к нам, а на ночь шла к себе домой. Однажды она не пришла. Так навсегда и ушла. Её расстреляли в начале апреля 1938 года. Но об этом стало известно намного позже.

Дядя проходил по бухаринско-рыковскому процессу. Причём его фамилия шла третьей в списке – Бухарин, Рыков, Розенгольц. И вот прихожу я в школу, я ещё не знала ничего, а уже вышли утренние газеты, учительница собрала нас в классе и сказала, что среди нашего правительства, наших руководящих работников, оказались предатели, шпионы, и стала читать газету: Бухарин, Рыков, Розенгольц и далее. Это уже было официально.

– В 1937-м Ева Павловна участвовала в оформлении советского павильона для международной выставки в Париже. Как в то время отразился на ней арест её брата Аркадия?

– Когда арестовали Аркадия Павловича, её уволили и никуда не брали на работу, но она не очень меня во всё это посвящала. Потом она делала деревянные игрушки для артели или комбината «Загорская игрушка». Её подруга жила в Загорске, и устроила её туда, а птичек рисовать по трафареткам для стаканчиков под мороженое я ей помогала. Через некоторое время она получила работу в копийном цехе МТХ (Московское товарищество художников – ЕК). Первая картина, с которой нужно было сделать копию, называлась «Прорыв польского фронта». Она была большая горизонтальная, и на ней изображались скачущие всадники. Мама ходила около неё и не знала, как подступиться. Вскоре у неё появился напарник – Пётр Павлович Щёголев, Петя. Он был хороший художник, работавший много в Средней Азии вместе с Александром Волковым. И тоже нуждался в заработке. Они вместе и стали работать. После этой копии я помню «Сталина и Горького на террасе» Александра Герасимова, был ещё «Ворошилов на охоте» и другие. Но главная копия – «Сталин и Горький». Она так поднаторела, что делала её одна. Роберт Рафаилович Фальк беспокоился, что эти копии убьют её как художника. Уже в конце войны и после ей доставались копии с хороших картин: Богданова-Бельского «У дверей школы», «Золотая осень» Левитана. «Золотую осень» она очень любила.

– На сколько лет вашу маму осудили?

– Осуждена она была на десять лет, но вернулась через семь. Ссылка была тяжёлая очень – вначале Красноярский край, а после смерти Сталина о ней хлопотали, и она переехала в Караганду и работала в театре.

– А кем работала?

– В Караганде – бутафором, в Красноярском крае она сначала была на лесоповале, потом прокармливалась ковриками, рисовала на клеёнке картины: лебедей, красавиц, тигра. За них давали яички или молоко, простоквашу. Она перебиралась из деревни в деревню, ближе к районному центру Казачинску, чтобы там найти работу. Она хотела получить работу в художественно-производственном комбинате. Делала им образцы рисунков, возможно, орнаментов, возможно, клубных оформлений. Скорее всего, какие-нибудь копии картин или портреты вождей для клубов, сельсоветов.
В итоге она устроилась санитаркой в больницу. Через некоторое время она попросила прислать ей диплом зубного врача, учебники. И начала заново учиться лечению зубов. Из Енисейска она переехала в Подтёсово – там завод был, точнее, затон, где ремонтировали суда, и там она работала баржевым маляром, надписи писала, её подымали в люльке. Она говорила, что думала тогда: «Слава богу, что я здесь крашу баржи, а не кричу со всеми „ура-ура”». В Подтёсове её взяли на работу в зубной кабинет сначала санитаркой, медсестрой и, в конце концов, доверили лечить зубы. Даже сохранились написанные ею амбулаторные карты с диагнозами и назначениями. Она всегда с благодарностью вспоминала своего главного врача как потрясающе опытного стоматолога, тоже ссыльного. Звали его Володя Горбов. К нему на приём стремились попасть люди чуть ли ни со всего Енисейского района. Он взял её под своё крыло и помог заново овладеть профессией. Там она проработала до переезда в Караганду. И вот весной 1956-м года маму реабилитировали, и она вернулась в Москву.

– Расскажите про молодых художников, с которыми она в то время общалась.

– К маме приходили ребята с одного курса из Суриковского института, она с ними дружила, теперь некоторые из них знамениты – Эрик Булатов, Олег Васильев, Миша Меженинов, Николай Касаткин, Илья Кабаков. Ещё Адик Гольдман, а он приводил своих товарищей по Полиграфическому институту. Они до сих пор преданы её творчеству, особенно Миша Меженинов. В то время самым близким для неё из них был Эрик Булатов. Он написал об этом в предисловии к альбомуЕва Павловна Левина-Розенгольц. Живопись и графика. Составитель Е. Б. Левина. М.: Галарт, 2006.. Эрик в то время часто общался с Фальком, и тот в 1957 году направил его к маме.

– А какие мамины работы вы любите больше всего?

– Из ранних – «Рязанскую бабу (Мордовку)», цветы, город. У меня много любимых из последнего периода – ветер, небо… Никто, по-моему, так небо не писал, как она. Сколько там воздуха, пространства.

– А она работала до последних дней?

– Да, до конца, пока в больницу не попала. Последняя её вещь – солнце – не дописана. У неё какой-то удивительный, очень цельный путь, как будто Бог или кто-то водил её рукой. И она оказалась каким-то проводником того времени. Ведь её любят и знают не очень многие, но те, кто знает – очень любят, и среди них есть очень грамотные и крупные специалисты. Например, был такой замечательный искусствовед Михаил Владимирович Алпатов. Он высоко ценил мамины работы. Тот же Эрик Булатов и все эти ребята. И то, что они были около неё, – это очень важно, потому что её искусство казалось странным, непонятным, оно и сейчас не всем понятно. К маминым работам я относилась не как к своей собственности, а как к общей с её друзьями.

Зимой и весной 2014 года в Музее русского искусства в США состоялась мамина выставка из собрания американского историка, специалиста по русской истории профессора Джоан Афферика. Выставка прошла хорошо, устроители были довольны. Много маминых работ находится в фондах отдела графики Пушкинского музея.

– Ева Павловна дарила музею свои картины?

– Нет, они их попросили и закупили. И мама считала это самым большим признанием, она очень любила этот музей.

– Это были работы разных периодов?

– В основном последнего, немного из 1930-х годов. Мама на прежние свои картины, написанные до ареста, уже не смотрела, они ей были неважны. Её работы после возвращения – это совершенно другой мир и целый путь. Из деревьев, катакомб она вышла к свету. То, что её не устраивало, она уничтожала, рвала, бросала, выкидывала. Самая главная моя забота сейчас – это мамины картины. В прошлом году я подарила её вещи Русскому музею – они попросили, до этого у них была одна её работа, а ещё художественным музеям в Ярославле, Казани и в подмосковный «Новый Иерусалим».

Понимаете, самое главное – это мамина судьба и то, что она стала таким серьёзным художником. До ареста она была обычным хорошим художником. Она прошла художественную школу у Фалька, училась скульптуре у Голубкиной, считалась хорошим живописцем, и всё. Но она сама говорила, что художником её сделали арест и ссылка. Она употребляла слово каторга. В работе мама обходилась малыми средствами – у неё не было ни красок, ни жилья, только маленький столик. Вот она и обратилась к туши. К ней она относилась как к краскам. Тем не менее, в общечеловеческом смысле её работы важны, так как отражают страдание и выход из этого страдания.

Левина-Розенгольц Е.П. Красноярский край Поселок Подтёсово 1951- 1954 Тушь, белила, кисть. Из музейной коллекции Международного Мемориала.

26 марта 2015
«Мама говорила, что художником её сделали арест и ссылка» / О Еве Левиной-Розенгольц

Похожие материалы

20 августа 2012
20 августа 2012
Книга «Московский Спартак: история народной команды в стране рабочих», вышедшая по-английски 3 года назад, в России фактически неизвестна, хотя является беспрецедентным исследованием одной из важнейших сторон жизни советского общества
17 февраля 2015
17 февраля 2015
11 февраля 2015 года исполняется 30 лет со дня смерти художника и книжного графика Бориса Десницкого. Будучи арестован по доносу соседки, отбывал срок в лагерях Колымы, где продолжал работать над делом своей жизни - теорией цвета. Некоторые работы художника хранятся в Музее Международного Мемориала.
19 ноября 2014
19 ноября 2014
17 октября 2014 г. в Международном Мемориале состоялась презентация русскоязычного перевода книги А. Ассман «Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика». Мероприятие проходило при поддержке издательства НЛО и Гёте-института в Москве.
30 ноября 2010
30 ноября 2010
О справочниках с именами людей, руководивших органами госбезопасности СССР (в 1941-1954 гг) и аппаратом уполномоченного НКВД–МГБ оккупированной Германии (в 1945-1954 гг), т.е. несущих фактически персональную ответственность за «сталинские» репрессии, рассказывает автор