Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
12 декабря 2014

Галина Ковальская. Лесной пожар (17.01.1995)

О первом месяце чеченской войны

К 20-летию начала Первой Чеченской войны мы вновь публикуем репортажи Галины Ковальской (ум. в 2003) из Чечни, сделанные ей некогда для «Итогов» и собранные в посмертном издании «Рабочие дни». Первый из таких репортажей — из Грозного, где Галина Ковальская находилась во время знаменитого «новогоднего штурма».

Оригинал: Г. Ковальская. Лесной пожар // Итоги. 17.01.1995 (переиздание: Ковальская Г. Рабочие дни. М., 2003. С. 171-182).

Лесной пожар

Население Чечни на время забыло о национальных противоречиях и спасается вместе, как животные при лесном пожаре.

Грозный не блокирован. Разговоры о блокаде – одна из многих фальшивок, которыми морочит то ли себя, то ли нас официальная пропаганда. На самом деле до него можно добраться и из Ингуше­тии, и из Дагестана, причем в обоих случаях на пути не встречается даже намеков на российскую армию и стоят только посты внутрен­них войск, довольно лениво окликающие: «Оружия не везете?»

Из Дагестана в Чечню регулярно подвозят хлеб и воду. Это не пресловутая гуманитарная помощь властей России или респуб­лики Дагестан – это просто инициатива отдельных людей, чечен­цев и нечеченцев. Эти же люди после ритуального уговаривания не ехать: «Нет, мы не можем вами рисковать, нет-нет, вы наши гости, мы за вас отвечаем,» – охотно подвезут на своей машине.

Большими и официальными группами лучше всё же ехать через Назрань. Там президент Аушев изыщет автобус и постарается обеспечить своей охраной. Правда, ингушское руководство предпочитает, чтобы автобус довёз вас до окраины города, а потом поскорей поворотил назад. Несколько ингушских автобусов реквизи­ровали дудаевцы для своих нужд. Ингуши рассказывают об этом без обиды («раненых им, кажется, нужно было перевозить ­– что ж, на войне как на войне»), но стараются больше своим транспор­там не рисковать.

Мёртвый город

Центр Грозного кажется адом, даже если попал туда в период затишья и ничего вокруг не взрывается, а тишину разрезают только нечастые автоматные очереди. Город мёртв. Там нет целых домов, почти нет людей без автоматов и камуфляжек, а те, что редкими тенями скользят по улицам, сосредоточенно молчаливы и смотрят только под ноги. В довершение апокалиптической картины над городом висит смог, накрывший Грозный тёмным колпаком.

Стоят солнечные ясные дни, а в чеченской столице полутемно и сыро. Это копоть от нефтяных пожаров. Первая бомба попала в нефтехранилище двадцать восьмого декабря, на следующий день после знаменитой ельцинской речи о «прекращении бомбардировок».

Потом нефтяные склады бомбили под Новый год, а первого расстреливали из танковых орудий. Если рискнуть и подняться повыше (залезть на остатки какой-нибудь крыши), то и из центра прекрасно видны столбы дыма, копоти, сквозь которые прорываются языки пламени. 

Самое живое, что есть на улицах Грозного, – группки автоматчиков, стоящих на месте или прогуливающихся на неболь­шом отрезке. Эти не запуганы, приветливы, охотно вступают в контакт, наперебой дают советы: «Держитесь у стенки, да не у этой, во-он у той, оттуда снайперы стреляют. А дальше, вот оттуда, бегите короткими перебежками Вот туда вообще не ходите, там тан­ки догорают, могут в любой момент взорваться». Эти люди – дудаевское ополчение.

Странный штурм

С ополченцами довелось провести двое суток в подвале президент­ского дворца. Не просто суток: мы пережили вместе Новый год, и соответственно, новогодний штурм Грозного, завершившийся ка­тастрофическим разгромом российской армии. Это было странное поражение, как странным и непонятным был весь штурм, заставив­ший говорить то ли о сознательном армейском саботаже, то ли о беспробудном пьянстве, то ли о вмешательстве Аллаха. Надо надеяться, рано или поздно следователи и прокуроры или историки в нем разберутся.

Утром последнего дня уходящего года в дудаевском дворце царило обычное суетливое ничегонеделание. В Грозном давно не ра­ботает связь, нет воды и света, транспорт, разумеется, тоже не хо­дит, так что государственным чиновникам при всём желании труд­но найти себе постоянное занятие. Какие-то попытки что-то организовать предпринимают в основном несколько энергичных женщин, кажется, чьих-то родственниц или секретарш, взявших в свои руки прокорм ополченцев, обихаживание раненых и других пострадавших под бомбами. (Войти сейчас во дворец проще простого, и людей, которых совсем уж некуда везти, доставляют туда.)

Около полвторого вошёл дудаевский помощник (он всё время входил-выходил, то что его поначалу и не заметили) и как-то очень буднично объявил: «Около президентского дворца стреляют российские танки. Пойдёмте в более надёжное укрытие». Тогда пока­залось, что судьба Грозного решена и что взятие дворца – вопрос не­скольких часов. Когда к вечеру стало ясно, что штурм провалился, когда удалось поговорить с пленными и с ополченцами, сосчитать пылаюшие перед дворцом танки, ситуация всё равно продолжала казаться неправдоподобной. В нашем представлении подойти к цен­тру, к дворцу, означало уже взять город. И мы готовы были с пони­манием отнестись к пояснениям дудаевцев, что это всемилостивый и милосердный Аллах ещё раз продемонстрировал свои симпатии.

Цена лжи

Ещё более неправдоподобным оказалось то, что на следующий день, первого января, картина повторилась в точности. Ровно так же без боя и без сопротивления в центр города пропустили всю танковую колонну. При этом складывалось впечатление, что входив­шие в город были дезинформированы и полагали, что занимают уже побеждённый Грозный. Они оказались совершенно не готовы принять бой. Официальные предновогодние информационные со­общения действительно беззастенчиво лгали, что город и чуть ли не дворец контролируются российской армией и лишь «отдельные группы» продолжают сопротивление. Трудно представить, что и ар­мия в районе боевых действий не представляла реального положе­ния дел, однако иного объяснения случившемуся не видно.

Как бы то ни было, 1 января, как и накануне, танковую ко­лонну, уже въехавшую в город, разделили на сектора и уничтожили из гранатометов. На следующий день в Грозном догорало около ста пятидесяти единиц российской бронетехники. В результате этой двухдневной операции погибли несколько сотен российских сол­дат, около ста были захвачены в плен. Отдельные группы пехотин­цев, въезжавших на танковой броне, уцелели и ещё два-три дня ве­ли автоматный огонь, пытаясь то ли вырваться из города, то ли закрепиться в ожидании подмоги. Однако к четвертому числу, ко­гда им на помощь в Грозный был брошен десант, с ними уже было покончено.

Ополченцы

Среди тех, кто воюет с чеченской стороны, странным образом не видно знаменитой дудаевской гвардии. Я запомнила гвардейцев с прошлого сентябрьского визита в Чечню. Не узнать их невозможно даже переодетыми: статные как на подбор молодцы гренадёрского роста, красавцы, не старше двадцати пяти лет. Сейчас в подвалах президентского дворца и на улицах заметны совсем другие люди ­– средних лет и среднего роста, без какой-либо выправки, больше похожие на крестьян и работяг, чем на профессиональных военных. Ополченцы, в самом деле, люди мирных гражданских профессий, для подавляющего большинства из них война не способ существования, а необходимость сегодняшнего дня

Правда, среди них встречаются особые люди, носящие узкие зелёные повязки вокруг головы, – смертники. Те, кто дал обет победить или умереть. Это, разумеется, наиболее экзальтированная публика. Однако при ближайшем рассмотрении даже они не производят впечатления обезумевших. Удивительно, но среди смерт­ников преобладает не молодёжь, а зрелые семейные люди. Когда ин­тересуешься, на кого предполагается оставить жену с детьми, малолетних детей, стариков-родителей, отвечают, как правило, не формулой вроде: «Свобода дороже семьи!», а что-нибудь вроде: «Нас шестеро братьев, смертный обет дали двое, остальные должны уцелеть, чтобы позаботиться о наших близких и сохранить и про­должить наш род».

На прочие расспросы говорят, в общем, то же, что и все опол­ченцы: смерть им не страшна, поражение означало бы непереноси­мое унижение, после которого жить дальше невозможно, никакого способа более достойно распорядиться собой они не видят. За что они готовы умирать? В большинстве своем на этот вопрос отвечают, что ни на минуту не допускают, чтобы в их дом, деревню, квартал вошли русские солдаты. Почти все рассказывают, что служили в рос­сийской (ещё тогда советской) армии и прекрасно видели, как ведут себя солдаты даже в неоккупированной деревне. Убеждены, что ни их семьи, ни честь их жён и дочерей, ни их дома и имущество не бу­дут в безопасности, если российская армия победит.

Дудаев всё же стал героем

Мне довелось встретить как бы три категории чеченских бойцов.

Первая ­– те, кто с сентября 1991 года ощущал себя «дудаевским солдатом» и «защитником независимости». Продолжая работать где работали (в колхозах, конторах, на базарах, в коммерции), эти люди всегда готовы были откликнуться на призыв своего президента и прийти с оружием туда, куда он скажет. Это те, кто выходил на продудаевские митинги против оппозиции, кто собирался в Грозном каждый раз, когда президент заговаривал о «московской угрозе». Они явно в меньшинстве.

Другая категория ­– те, кто воюет с августа-сентября про­шлого года, с того момента, когда, по их признанию, им стало ясно, что так называемая «оппозиция» ­– просто форма российского вмешательства в чеченские дела. Это далеко не всегда поборники дудаевского режима, но бесспорно расценивающие российский диктат как национальное унижение. Наконец, третья группа – те, кто решился воевать только после одиннадцатого декабря, после втор­жения российской армии в Чечню.

По отношению к Дудаеву ополченцы настроены так же, как и население республики в целом, то есть очень по-разному. Предостережения экспертов о том, что военная акция немедленно превра­тит теряющего популярность лидера в национального героя, похо­же, не сбываются несмотря даже на победы чеченского оружия. «Отдать жизнь за Джохара» собираются очень немногие. Они гово­рят о какой-то особой сверхъестественной гениальности, мужест­ве, доблести и прочих неисчислимых достоинствах своего лидера. Гораздо чаше встречаются те, кто выдвигает нечто вроде формулы условной поддержки: «Пока он наш президент, я обязан его под­держивать».

Однако приходилось нередко слышать и весьма радикаль­ные оценки: «Сегодня главное – прогнать агрессоров и остановить войну. Но затем придется серьёзно разбираться с Дудаевым и дру­гими нынешними руководителями. По сути дела, они не меньше, чем Ельцин, виновны в нынешней катастрофе». Очень многие уве­рены, что Дудаев проиграл бы выборы, назначенные им на 1995 год. Интересуюсь: «А если бы он в последний момент отменил выборы?» Люди с автоматами снисходительно посмеиваются: «Да кто бы ему позволил?»

Добровольцы или наёмники?

Катастрофическое российское новогоднее поражение, понятное дело, укрепило бодрость духа и оптимизм дудаевцев. «Мы борем­ся за свою землю, а российская армия не знает, за что борется, за нами правда и милосердный Аллах, за ними – тупой Грачёв и под­лый Ельцин».

Тем более нелепо выглядят сообщения, что на чеченской стороне якобы сражаются в основном не чеченцы, а наёмники. Те, кого ловят как «наёмников», больше напоминают самых обычных контрабандистов, которых, естественно, в Чечне тьма-тьмущая. А среди ополченцев мне не довелось видеть никаких иностран­цев, если не считать трёх украинцев, одного из которых убили как раз первого января.

Украинцы эти тоже никакие не наемники, а добровольцы. Су­дя по разговорам, они принадлежат к той распространившейся в по­следние годы по всему бывшему СССР породе людей, для которой война – единственное призвание и достойное ремесло. Такие воева­ли с обеих сторон в Приднестровье и в Абхазии. Кончится чеченская война – они, если останутся живы, подадутся куда-нибудь ещё. Идеологическое обоснование им требуется минимальное – эти трое (теперь двое) сражаются «с русским империализмом», что не меша­ет им с гордостью вспоминать своё афганское прошлое и тогдашнее «фронтовое братство», которое они с энтузиазмом воспроизводят сейчас. К слову, только этих и пришлось за два дня видеть пьяны­ми – бойцы-чеченцы «не употребляют» даже в Новый год.

«Мама-папа глаза исплачут»

Ощущение собственной силы победителей делает ополченцев ве­ликодушными к побежденным. О пленных заботятся почти как о своих: содержат, насколько это возможно, в тепле, кормят из того же котла, из которого едят сами. Когда приносят группу раненых, сначала стараются оказать помощь пленному. Говорят о них со снисходительным сочувствием: «Пацаны совсем, где же им вое­вать». Знаменитая дудаевская формула: «Пусть Россия присылает нам своих солдат, мы их накормим, а потом отдадим мамам» – пользуется куда большей популярностью, чем сам Дудаев.

Кто-то придумал, и чеченские женщины одна за другой по­вторяют. «Если России её мальчики не нужны, пусть нам отдадут. У нас семьи большие, нам ещё по сыночку в самый раз будет». Здесь много демонстративного: доказывают себе и миру, что чеченцы благородны и не воюют с безоружными. Не думаю, что такая ситуация сможет сохраниться, если чеченская сторона начнёт терпеть поражение. Но конечно, есть и неподдельное искреннее сочувствие российским пленным, так и не успевшим до конца понять, что с ними произошло…

Как плакала, как убивалась чеченка Зоя, когда на её глазах умер от ран первый пленный. Зоя, бойкая, веселая, шустрая (она и покормит всех в подвале, и перевязки сделает, и водички принесет и ещё успеет всем рассказать, какой великий необыкновенный человек «наш президент» и что умереть она ни капельки не боит­ся, потому что истинно верит в Аллаха) – кажется, огонь и воду прошедшая, всё повидавшая и никогда не унывающая, совсем по-русски шептала сквозь слезы: «Да за что же тебе, милый, тут по­мирать, да тебя мама с папой домой ждут не дождутся, все глаза исплачут…»

Вряд ли такая ситуация сохранится, когда чеченцы из побе­дителей окажутся побеждёнными. Но на волне успехов они совер­шают истинные чудеса.

Пленный офицер

В больницу в городе Шали мы попали через два часа после варвар­ского налета российской авиации. Погибло больше двадцати боль­ных и раненых, пять человек из медперсонала получили увечья (молодой медсестре срочно ампутировали ногу)… Пострадали не­сколько корпусов, в том числе и роддом, и чеченцы мрачно шути­ли: «Бандформирования истребляются буквально в зародыше».

Больница полностью вышла из строя: ни целых окон, ни теп­ла, ни света, а главное, разрушена была операционная вместе с обо­рудованием. Словом, встал вопрос об эвакуации больных.

Главный врач так и объяснил приехавшим с нами чеченцам из Дагестана: «Вон того, того и того заберите в свои больницы, вон тот и тот – нетранспортабельны, бесполезно, всё равно не довез­ти…» Около одного остановился, взглянул мельком на нас: «Это рус­ский пленный офицер. Ранен в живот и в грудь». Пленный был в по­лусознательном состоянии.

– Где вы?

С трудом приподнял веки. Разлепил губы: «Не знаю».

– Вы знаете, что вы у чеченцев?

Снова трудное движение губ, не открывая глаз: «Да».

Вмешался комендант Шали, грузный угрюмый чеченец с от личной военной выправкой: «Если можно его довезти, забирайте. У нас их двое было перед бомбежкой. Сейчас я лёгкого забрал к себе домой, можете с ним встретиться. А этого никто из наших взять не решится – вдруг у нас умрет?».

Врач подумал с минуту: «На специально оборудованной машине скорее всего доехал бы. На простой легковушк­е ­– шансов примерно пополам». И снова комендант: «Но здесь без лечения не выживет? Значит, забирайте».

Признаться, ни в одном виденном раньше конфликте мне не доводилось сталкиваться с тем, чтобы так легко выпускали из рук не то чтобы пленного, но даже и труп, тем более офицерский ­– они всегда служили «валютой» при переговорах и обменах. Здесь, однако, не только врач, но и комендант не сомневались в решении. (Забегая вперед, скажу, что этого офицера довезли-таки живым до хасавюртовской больницы и сейчас он, надо надеяться, поправляется вместе со своими чеченскими товарищами по несчастью).

Просто люди

Поразительное отсутствие шпиономании. В обстреливаемом городе, в сёлах, на которые рушатся с воздуха бомбовые удары, реакция на чужих, явно русских и явно пришлых: «Осторожней, там снайпер!» Или: «Воздух! Бегом, прячьтесь сюда!» Ни разу не спросили документы, верят на слово. Тоже, наверное, всё до поры до времени, пока не ощутили себя битыми.

Вообще граница между ополченцами и мирным населением зыбка и трудноуловима. Например, ходят по городу или селу воору­жённые мужчины разных национальностей: чеченцы, русские, ар­мяне… – несут патрульную службу, то есть охраняют свои и сосед­ские (кто уехал, кто от бомбежки прячется) дома, кварталы, участки от мародёров. Но вот такой патрульный отряд в Грозном натыкает­ся на «заблудившийся» российский БТР. Старший отряда начинает волноваться: «Где гранатомет? Где гранатомет?» – и опрометью бросается к президентскому дворцу за гранатометом. (В точности как охотник, выследивший лисицу, вдруг спохватывается, что ру­жьё-то дома).

Спрашиваю русских из другого патрульного отряда (специ­ально отводя в сторону, чтобы не стеснялись чеченцев): «Армия придёт, сдадите оружие?» – «Да ты что, – отвечают, – тогда-то оно особенно пригодится».

В Хасавюрте довелось пообщаться с двумя группами бежен­цев – чеченской и русской. Ни в одной, ни в другой не было ни од­ного мужчины старше пяти и моложе семидесяти. У чеченок не спрашиваю ­– всё ясно. Спрашиваю у русских: «Где же главы семей?» отвечают: «Там остались, дома стерегут…» Можете не сомневаться, стерегут с оружием в руках.

В Хасавюрте сейчас чуть больше 12 тысяч беженцев, несколько тысяч ­– в Ингушетии, однако очень много женщин, детей, стариков по-прежнему в Чечне. Люди мечутся как загнанные.

Грозный – село – Грозный

После начала бомбардировок Грозного многие покинули его, ушли в сёла. Кстати, разговоры о том, что русским тоже советовали уйти в чеченские деревни, вполне основательны. Правда, искать приюта у совсем незнакомых чеченцев редко кто из русских отваживался, несмотря на все их уговоры и предложения. Но те, кто ушёл с соседскими семьями, с друзьями, считали, что поступили мудро…

До тех пор пока по сёлам не начали тоже наносить бомбовые удары. Тут как раз Ельцин сказал, что приказал Грозный не бомбить. Многие поспешили вернуться в город. Только удостоверились, что бомбить город продолжают, побежали обратно, как начались беспрецедентные массированные бомбёжки сёл.

И всё же демографический состав Грозного по сравнению с довоенным сильно изменился. Наезжая туда начиная с 1991-го при­мерно раз в полгода, я могла наблюдать, как раз от разу он стано­вился всё более чеченским: всё реже слышалась русская речь, мель­кали русские лица… Сейчас он опять стал русским. И ещё более русским, чем в 1991-м. И очень заметно постарел.

Очевидно, при всех метаниях всё же те, большинство тех, кто не мог воевать и в силах был уехать, город покинули. Стоит за­глянуть в любой грозненский подвал – там две-три чеченки с вы­водком детишек и битком русских стариков и старух. Чеченки спо­койней: им некогда впадать в отчаяние, им надо успокоить одного ребенка, найти глоточек воды другому… Русские старухи по очереди заглядывают тебе в глаза и доверительно спрашивают: «Миленькая, а что же со мной дальше будет?»

Потом рассказывают, как работали всю жизнь – и в войну, и после войны, кто на заводе, кто на железной дороге, кто ещё где, как остались на старости лет без пенсий (почти без пенсий, иногда что-то такое выдавали), но одна была отрада, что хоть угол свой. А теперь всё сгорело, и все-все вещи, всё, что за жизнь было нажи­то, тоже сгорело, как выскочили в подвал в тапочках и в халате, так теперь и сидят. Слава богу, хоть жива осталась. А соседка, так та за­живо сгорела.

А вот Петровны муж, он из подвала высунулся, думал, мож, водички где раздобыть – и вот теперь здесь же, в подвале. Лежит неживом, а рядом детишки. Скоро разлагаться начнет, а не похоро­нить… Один из русских стариков с какой-то особой мстительно­стью добавляет: «Его русский убил, это точно. Я уж знаю, это из АКМа стреляли». На самом деле российские и чеченские бойцы стреляют из одних и тех же автоматов, и понять, чья именно случайная пуля настигла конкретного дедушку, совершенно невозможно.

Кто кому «сыночек»

Одна из старушек вздыхает: «Может, хоть Дудаев узнает, что мы тут сидим ­– покушать нам пришлет…» Ничего она от Дудаева в жизни хорошего не видела. Пенсию не платили, жить становилось с каждым днем всё страшней. Но просто у неё теперь никакой надежды не осталось. Ельцину она не верит, российской армии боится. Скажи ей завтра, что Дудаева больше нет – она заплачет: теперь уж и вовсе никто покушать не принесёт.

Посмотришь, послушаешь и уже нс удивляешься ни русскому парню среди ополченцев, ни тому, что одна из старушек – та, что пободрей, с риском для жизни пробирается из подвала в аптеку (верней, к тому, что осталось от аптеки) и забирает уцелевшие мази и бинты, чтобы перевязать раненого дудаевца, и называет его при этом «сыночек», как по идее, по патриотическому замыслу, должна была бы называть российского танкиста.

Но к российскому танкисту у неё свой счёт. Эти русские бабуш­ки наперебой рассказывают, как танк останавливался около дома и, «как нарочно, прямо в каждую квартиру, в каждое окошко стрелял».

Почему так вели себя танкисты, в общем, понятно. Хотя от этого не менее страшно, оказавшись внезапно в кольце огня. Потеряли голову. Стали палить куда попало. Могли стрелять (и, наверное, стреляли) чеченские гранатометчики. О том, что приехали сюда «разоружить бандформирования», забыли на­прочь и тотчас. Один из ополченцев (кстати, русский) схулиганил – влез радиоперехватом в отчаянную перебранку танкового экипажа с каким-то начальством и спросил: «Куда можно прой­ти сдать оружие? Было сообщение о специальных пунктах сда­чи…» Со смехом рассказывал, что указанный ему адрес при да­мах повторить не может.

Уничтожим коренное население?

Труднее понять психологию лётчика, бомбящего город или село. Он не рискует ничем ­– «Стингеров» у дудаевцев нет, а зенитки были сняты с вооружения ещё перед Второй мировой ввиду их полного бессилия уже перед тогдашней авиацией. Сегодняшние самолеты сбрасывают бомбы на низком бреющем полете и попадают строго в цель: в больницу, дом инвалидов, рынок с массовым скоплением людей…

Начиная со второго января тактика бомбардировок несколько изменилась. Раньше удары наносились в основном по Гроз­ному. Причём там, где раньше стояла или могла бы стоять зенитная установка или бронемашина. (Так мне одна спасавшаяся от бомбё­жек женщина и объясняла: «Зенитка, она же на колесах – она здесь постоит, там постоит, дальше поедет. А самолет прилетит через не­сколько часов, да как давай бомбами лупить…»).

После поражения новогоднего штурма начали бомбить преимущественно провинцию, причём там, где больше людей: крупные базары, автостоянки, места, где скученно стоят дома. В Ша­ли на общереспубликанский рынок автодеталей сбросили шариковую бомбу. Я была там через пару часов после бомбардировки и дер­жала в руках ещё не разорвавшиеся шарики. Радиус смертельного поражения этой штуки больше ста метров. И достигает она всяко­го, ложись не ложись. Несколько трупов я видела даже в канаве… В тот же день и там же бомбили больницу и продовольственный рынок. Потом большие села Атаги и Комсомольское (то самое, куда через пару дней сбросили десант), потом село Чечен-Аул, потом…

Что бы ни говорила официальная пропаганда, действия российской армии не оставляют сомнений: она рассматривает че­ченское сопротивление именно как народную войну и ведёт борьбу даже не только с чеченским населением, а с населением Чечни, кото­рое не без оснований, быть может, рассматривает как своего потенци­ального противника. «Армии никогда не победить народ»,– гово­рят чеченцы. Вопреки опытам позорных поражений мне кажется иначе: армия ещё чуть-чуть поднавалится и победит. Бомб и само­летов на это хватит.

Говорят, когда российские войска занимают жилой дом, под­валы забрасывают гранатами.

Цена войны

Оценки потерь в ходе чеченской операции существенно разнятся. Помощник Дудаева Мовлен Саламов называет около двухсот еди­ниц российской бронетехники, уничтоженных только за два дня, с 31 декабря по 1 января. Он же говорит о 25 танках и БТРах, взя­тых в эти дни в качестве трофеев. И примерно о сотне пленных.

Российские депутаты, находившиеся в Грозном, назвали Цифру 81 пленный. Представители Международного Красного Креста, посетившие российских пленных, подтвердили чеченские данные ­– сто человек.

Член парламентского Комитета по обороне генерал-полковник Юрий Родинов утверждает, что на 16 часов 6 января российская сторона потеряла 282 человека убитыми.

Хусен Диресов, помощник начальника департамента жилищно-коммунального хозяйства Чеченской республики, 3 января объехал центральную часть Грозного и насчитал по улицам 84 единицы сгоревшей российской бронетехники.

Данные, полученные корреспондентом «Известий» в 131-й Майкопской мотострелковой бригаде, штурмовавшей в новогодние дни Грозный со стороны вокзала: из 26 танков сожжено 20, из 120 БМП из города удалось вырваться только 18. Все шесть зенитных комплексов уничтожено. 74 человека попали в плен.

Командующий войсками Приволжского военного округа, побывавший в районе боевых действий, генерал-лейтенант Вла­димир Попов сообщил: 81-й гвардейский мотострелковый полк, ведший боевые действия в Грозном в районе вокзала, потерял 16 военнослужащих срочной службы и 6 офицеров. Пока нет данных о судьбе еще 126 военнослужащих. Ранены 113 солдат и 22 офицера.

По Чечне настойчиво циркулируют слухи, что российские потери сознательно скрываются российской армией и трупы уби­тых уничтожаются непосредственно в Моздоке. Говорят о сокры­тии нескольких сотен трупов.

12 декабря 2014
Галина Ковальская. Лесной пожар (17.01.1995)
О первом месяце чеченской войны

Похожие материалы

9 июня 2015
9 июня 2015
Интервью с дочерью известной переводчицы Норы Галь, которая, готовясь к встрече с корреспондентом «Уроков истории», сделала несколько открытий в семейном архиве.
25 августа 2014
25 августа 2014
Главной темой проекта является влияние Первой мировой войны на современность. Авторы статей размышляют, что война столетней давности значит для нынешних жителей Европы, Азии, Америки. В рамках проекта корреспонденты запечатлели сегодняшнее состояние мест былых сражений. Для данного проекта были отобраны и подробно аннотированы и архивные публикации NYT – несколько наиболее значимых номеров, освещающих важнейшие повороты в войне с 29 июня 1914 г. по 10 ноября 1918 г.
3 сентября 2015
3 сентября 2015
Какие меры по расставанию с коммунистическим прошлым были приняты в странах Центральной и Восточной Европы? В чём заключались принципиальные отличия в политике разных постсоветских государств? Политолог Евгения Лёзина представляет краткий исторический и правоприменительный обзор.