Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
27 января 2014

Никто не забыт? Трудная память о Блокаде

История памяти об одной из самых трагических страниц Отечественной войны – о блокаде Ленинграда многие годы была полна белых пятен. Это история замалчиваемых цифр и фактов, цензурных запретов и фальшивой героизации. Достаточно сказать, что музей обороны Ленинграда, в основу которого легла выставка «Героическая оборона Ленинграда», открытая ещё во время войны, в 1949 году был на многие годы, фактически до начала перестройки, закрыт. Запрещённая память о том кошмаре, который выпал на долю ленинградцев в течение 900 дней блокады, начавшейся 8 сентября 1941 года, стала частью репрессивной политики сталинского руководства по отношению к ленинградским писателям и литературным журналам в 1946 году, а позже и к партийным и советским руководителям Ленинграда. Руководство музея обороны Ленинграда было обвинено в том, что оно «насаждало миф об особой блокадной судьбе Ленинграда», «неадекватно выпячивало роль Ленинграда и „принизило роль товарища Сталина в обороне города“. Музей был закрыт, больше половины экспонатов было уничтожено и снова открыт лишь в 1989 году.

Лишь 11 лет спустя, во время хрущёвской оттепели, в 1960 году в Ленинграде был открыт, наконец, мемориальный комплекс на Пискаревском кладбище, где похоронена большая часть умерших от голода во время блокады (по неточным данным около 470 тысяч человек). Именно там в камне были высечены слова поэтессы Ольги Берггольц «Никто не забыт и ничто не забыто». Но эти слова Берггольц (ставшей во время блокады «голосом Ленинграда», ежедневно обращавшейся по радио со своими стихами к жителям города), написанные ею в полемике с теми, кто стремился к забвению и вытеснению трагической памяти, превратились в удобную формулу брежневской эпохи. Эта формула в соответствии с советскими идеологическими стереотипами расшифровывалась как «героический подвиг защитников Ленинграда».

Всё, что выходило за рамки этой формулы, весь ужас существования «блокадного человека» подвергалось строгой цензуре. Только в конце 70-х годов была впервые напечатана «Блокадная книга», подготовленная двумя известными советскими писателями – Даниилом Граниным и Алесем Адамовичем, которые несколько лет собирали дневники, письма и воспоминания очевидцев о блокаде. Конечно, в условиях тогдашней цензуры многое из собранного материала не было включено в книгу: «Были истории настолько страшные, что мы не решились использовать их, и до сих пор они не опубликованы», – писал впоследствии Даниил Гранин. По требованию цензуры из книги были изъяты наиболее демифологизирующие приглаженную картину эпизоды, рассказывающие о жестокости, о мародерстве, о равнодушии властей. Тем не менее, эта книга явилась первым собранным коллективным свидетельством, прорвавшим стену молчания, которая скрывала страшную картину блокадной повседневности. Характерно, что «Блокадная книга» была опубликована в 1979 году лишь в Москве, и вплоть до перестройки её боялись печатать ленинградские издательства.

Лишь перестройка дала возможность историкам познакомиться с закрытыми архивами, осуществить проекты по широкому опросу свидетелей, которые впервые получили возможность сказать о том, о чём молчали все эти годы. Были опубликованы знаменитые «Записки блокадного человека» Лидии Гинзбург (1988), показывающие – где именно проходит граница «человеческого», за которую люди не заступают, что остаётся в человеке в момент таких страшных испытаний, как выстраиваются отношения в семье между людьми, когда речь идёт о «голом» выживании.

Только в годы перестройки стало, наконец, возможно говорить о так называемых белых пятнах и запретных сюжетах в истории блокады. Это, конечно, прежде всего факты, которые, которые замалчивались советским руководством, потому что свидетельствовали о грубейших ошибках и просчётах, усугубивших страшную трагедию Ленинграда. Это не только просчёты в обороне города, но это и сокрытие правды о катастрофической ситуации на фронте, это очень плохо организованная или фактически не организованная эвакуация мирного населения, прежде всего женщин и детей. Как это было и во многих других случаях, власти страшно боялись, что их обвинят в «паникёрских» настроениях, поэтому старались всячески пресекать эти настроения среди населения. Уговаривая себя, что враг не сможет подойти к Ленинграду, они даже строительство оборонительных рубежей организовали очень плохо. А ведь уже в июле, августе 1941-го не только была оккупирована  Прибалтика, но в августе немцы были уже в Новгороде. Всё это привело к тому, что по мере того как вокруг Ленинграда сжималось кольцо, в город стекались, убегая от наступающей немецкой армии жители из Новгорода, Пскова, Прибалтики, и конечно, районов, расположенных уже в непосредственной близости о города. В своём дневнике, который Ольга Берггольц вела в эти дни (он был опубликован впервые лишь в 2010-м) она пишет о трусливой бездеятельности властей:

«Жалкие хлопоты власти и партии, за которые мучительно стыдно. Как же довели до того, что Ленинград осаждён? Киев осаждён. Одесса осаждена.. Ведь немцы всё идут и идут, артиллерия садит непрерывною. Не знаю, чего во мне больше, ненависти к немцам или раздражения, бешеного, щемящего, смешанного с дикой жалостью к нашему правительству. Это называлось „мы готовы к войне“. О, сволочи, авантюристы, безжалостные сволочи!»

Всё это привело к тому, что к началу блокады в городе оказалось примерно 2 миллиона 700-800 тысяч человек. И эта цифра связана с очень важным искажением фактов, которое продолжалось многие годы, когда намеренно занижалось число погибших от голода. По официальным советским данным эта цифра не должна была превышать 600 тысяч.

Сейчас опубликованы и рассекречены статистические данные по смертности в Ленинграде, которые поражают:

с 1 по 10 декабря 1941 года умерло 9 541 человек. С 11 по 20 декабря – 18 447 человек. С 21 по 25 декабря – 11 085 человек. В феврале 42-го за сутки умирало, в среднем, 3 200 – 3 400 человек.

Многие исследователи сегодня считают, что реальная цифра погибших от голода превышает миллион. К тому же, многие из тех, кого позднее в 1942-ом- 1943-х годах эвакуировали из города, умерли уже на так называемой Большой земле. И конечно, эти цифры свидетельствуют о том, что власть не смогла, не захотела и не успела сделать.

Под запретом в советское время находились документы и свидетельства, говорившие о страшных вещах, сопровождавших массовой голод: о воровстве, грабежах, о неоднократных случаях каннибализма, да и просто о том , что происходило с человеком, с его психикой, с его чувствами и поведением. Противоречивость ленинградской памяти о блокаде заключается ещё и в том, что сохранилось огромное количество свидетельств, дневниковых записей, писем, это одно из немногих событий в истории Отечественной войны, которое описано буквально по дням. Но только в самое последнее время появились исследования, авторы которых освободились от страха – мешавшего прикасаться к вещам столь трагическим, преодолевать включавшийся автоматически механизм самоцензуры. Ведь блокадная повседневность, какой она предстаёт перед нами со страниц опубликованных сегодня дневников и писем, оказывалась исключительно бесчеловечной и жестокой. И она противоречит сложившемуся в советское время канону в изображении блокады.

Не надо забывать и ещё об одной важной вещи – о так называемом статусе блокадника, подтверждение которого давало и даёт в сегодняшней России некоторые льготы. Очень часто этот статус невозможно получить, потому что сплошь и рядом невозможно найти соответствующие бумаги и доказательства. Поражает и не адекватность этих льгот перенесённым страданиям. Но мы часто сталкиваемся именно со стороны бывших блокадников с вытеснением пережитого, с поддержкой советского героического мифа, который насаждают очень часто ветеранские организации, в том числе и объединяющие бывших блокадников. Всё, что разрушает этот миф, наталкивается на неприятие, на обвинения в антипатриотизме, в очернительстве, в умалении значения Победы.

Именно поэтому попытка глубоко и правдиво показать блокаду, разобраться с тем, что происходило с памятью, – возможно до сих пор одна из самых трудных задач в истории Отечественной войны. И тем не менее, созданные в последнее десятилетие книги, документальные фильмы (я прежде всего имею в виду книги Никиты Ломагина, Сергея Ярова, документальный фильм Сергея Лозницы «Блокада», недавно найденные дневники и свидетельства), свидетельствуют о том, как важно увидеть повседневную жизнь ленинградца-блокадника во всей сложности и противоречивости. Только тогда мы можем представить и глубину тех испытаний, которые ему пришлось перенести, и цену, заплаченную за то, чтобы не только выжить, но и сохранить человеческое достоинство.

Ирина Щербакова

По теме:

Похожие материалы

18 апреля 2012
18 апреля 2012
«Международный Мемориал» и посольство Швеции в Москве приглашают школьных преподавателей, музейных педагогов, библиотекарей и всех интересующихся вопросами демократического просвещения на методический семинар, посвященный столетию со дня рождения Рауля Валленберга, который пройдёт 29 мая 2012 г.
23 октября 2012
23 октября 2012
История лагерей для интернированных во Франции с 1939 г. хорошо исследована, но плохо известна. Недавно открытый мемориальный комплекс Камп-де-Миль рядом с Экс-ан-Прованс – не первое памятное место такого рода.
5 декабря 2013
5 декабря 2013
Доклад директора фонда «Мемориалы Нижней Саксонии» о социальной памяти о Холокосте в Германии на примере монументов и памятников.
7 июля 2009
7 июля 2009
С 30 июня по 8 июля 2009 года в Государственном архиве Российской Федерации проходит выставка «Идеология и практика украинского национализма. ОУН и УПА в 1939-1956 гг.: свидетельства документов». Организаторы называют выставку «историко-документальной». Историк и научный сотрудник «Мемориала» Никита Петров, побывавший на открытии, сомневается в её непредвзятости и современности. Скорее она типична для начала 1980-х годов.