Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Если мы хотим прочесть страницы истории, а не бежать от неё, нам надлежит признать, что у прошедших событий могли быть альтернативы». Сидни Хук
Поделиться цитатой
2 декабря 2013

Наталья Горбаневская: «Я себя чувствую очень единой. Когда пишут: поэт, переводчик, правозащитник – всё это я»

Источник: m.golos-ameriki.ru

Наталья Горбаневская (1936–2013) – правозащитница, поэтесса, переводчица. Интервью сделано 17 сентября 2013 года в Москве. Я давно хотела поговорить с Натальей Евгеньевной. В первую очередь, о переводах, которыми она занималась много и до самого конца. И о детстве, семье, книгах, об атмосфере, в которой жила в школьные годы. Мне всегда интересно, в какой среде формируется будущий переводчик, что он читает в детстве, что его окружает, чем интересуются его родители… Интервью получилось большое, мы хотели продолжить разговор в декабре. Договорились устроить вечер переводов. 


– Cколько вам было, когда вы научились читать?

– Четыре. Мне брат подарил кубики с буквами, но, по-моему, я училась как-то сразу по книгам.

– Интерес к зарубежной культуре, языкам у вас из семьи шел или нет?

– Отчасти он с мамой, конечно, связан. Моя мама в 1935 году приехала из Ростова в Москву, там она работала в библиотеке Ростовского университета, а здесь поступила на Высшие библиографические курсы. И после этих курсов осталась работать в Книжной палате. А когда кончилась война, стали от всех требовать дипломы, оказалось, что диплом Высших библиографических курсов не признается за вузовский, и мама пошла в Иняз на вечернее отделение и за три года окончила пятилетний курс. По какой-то старой французской книжке она учила географию Франции, а я сидела рядом и смотрела, например, какие департаменты во Франции. Когда я начала учиться, ввели – не знаю, во всех ли школах – иностранный язык не с пятого класса, как было раньше, а со второго. И у нас был французский. То есть французский я учила хорошо до восьмого класса, а потом начала лодырничать и прогуливать. И поэтому когда я потом приехала во Францию, обнаружилось, что лексику я всю потеряла, а грамматика сохранилась ровно в том объеме, в котором я ее доучила до восьмого класса. То есть в условных наклонениях я и до сих пор путаюсь, в согласовании времен.

– Расскажите подробнее про свою школу. Это была обычная школа?

– Школа была самая обычная, тогда не было никаких специализированных. 93-я школа на Большой Молчановке. Я поступила туда в 1944 году, и сразу во второй класс. Почему во второй? Тогда в детский сад было трудно попасть, поэтому, когда маме удалось меня в сад устроить, мне уже было шесть с половиной. В то время идти в школу в семь лет было необязательно, так я пробыла лишний год в детском саду.

– Вы недалеко жили от Большой Молчановки? Почему именно в эту школу пошли?

– Мы жили на улице Чайковского, ныне это Новинский бульвар. Мама еще застала, когда он назывался Новинский бульвар. Но я не там родилась. Мы первые три года скитались по всяким съемным комнатам, а в 1939 году Книжная палата дала нам комнату в своем жилом флигеле, в подвале. Там мы прожили до 1950 года.

Когда мама училась, я все время сидела с ней. Она французский знала хорошо, а еще немецкий и английский, она их учила в гимназии, а потом в институте.

– Где ваша мама училась?

– Она училась в Москве. Причем так: их было четыре дочери, младшая была еще маленькая, а трех отдали в частную гимназию. Но потом выяснилось, что на обучение денег нет, и учиться оставили только маму – ей за способности дали стипендию, которая покрывала расходы на учебу. В 1918-м году она окончила гимназию, ей выдали аттестат – свидетельство об окончании единой трудовой школы. Потом от голода в Москве они уехали на родину деда и бабушки в Воронежскую губернию. Родители моего деда и бабушки детьми вышли из-под крепостного права. Это крестьянская сторона моей генеалогии.

– Вы застали своих дедушек-бабушек?

– Моя бабушка с нами жила и деда я знала. Они задолго до того разошлись, и мы с братом один раз ездили к деду на каникулы в 1946 году.

– В Воронеж?

– Нет, это было под Грозным. Мы жили в доме, где от хозяев осталась только деревянная люлька. Там жил мой дед с женой, он был каким-то служащим. Каждое утро проходился по системе арыков, измерял уровень воды – где надо, подымал шлюзы, где надо, опускал.

– А какое у него было образование?

– Поскольку он дослужился примерно до счетовода, думаю, была какая-то школа. Бабушка моя окончила прогимназию в Воронеже, а про деда не знаю.

– Вы с детства много читали, а много ли книг было в доме у дедушки, у мамы с бабушкой?

– Очень хорошо помню, что читала у деда «Популярную астрономию» Фламмариона. Какие-то книги там были, без книг я не могла и месяца прожить, а читала я очень быстро. А у нас книг было немного – места мало, к тому же эта сырость, которая четыре времени года текла по стенам… Мы жили в подвале, и часть комнаты занимала русская плита (это такая дровяная плита без верха). А уборная и кран с холодной водой были в общей с соседями комнатушечке, даже коридором ее не назовешь.

– А сколько семей жило в квартире?

– Две. Дальше по коридору было еще одно помещение, что это было раньше, я не знаю, какие-то людские, может быть, у князя Гагарина. У соседей, пожилых людей, мужа и жены, была крошечная комната, у нас же довольно большая, но окошки низенькие, причем напротив был еще парапет, который теоретически охранял от потоков воды, а практически каждую весну мы с братом выходили скалывать оттуда лед, чтобы к нам в комнату не пошли потоки.

– Расскажите подробнее о своей семье, родителях.

– У меня была очень певческая семья, нам же с братом медведь на ухо наступил, а все мамины сестры хорошо пели. Одна жила в Москве, другая – в Ростове, третья – то на Дальнем Востоке, потом в Ереване, Таганроге… Они все были очень музыкальны. Моя бабушка в 1915 году была первой солисткой в хоре Морозовской больницы, где регентом был Пятницкий. Помню, с огромным удовольствием читала какую-то бабушкину хрестоматию, детскую. В ней было: «Дети! В школу собирайтесь…», потому что в наших этого не было, естественно. Мама очень много стихов мне пела. Например, «Воздушный корабль».

– На ночь как колыбельную?

– Колыбельные я просто помнить не могу, хотя, наверное, мама их тоже пела. Помню, сижу у нее на коленях, и она поет, а я запоминаю наизусть. У меня этот «Воздушный корабль» встречается в ряде стихов, потому что он был мне очень дорог. В 1941 году, когда мне исполнилось пять лет, подарили мне юбилейный том Лермонтова, и я, конечно, очень долго любила Лермонтова, а не Пушкина. А потом разобралась.

– Теперь Пушкин в вашей поэтической иерархии на первом месте?

– Да. Еще в школе все равно больше любила Лермонтова. Но это нормально – такое подростковое и юношеское. 

– Какие у вас впечатления остались от школы? Любимые учителя? Что нравилось, что нет? 

– У меня была очень хорошая учительница литературы. То есть она преподавала, естественно, по учебнику, по программе, тем не менее, были во всем этом какие-то важные вещи. Вот мы начали проходить Белинского, и она вдруг нам дала целый урок о философии того времени, в частности, о философии идеализма. А мы слушали и смеялись, нам этот идеализм, конечно, был смешон. Нам – 12-13-летним девчонкам. Это была женская школа к тому же. Женские и мужские школы соединили в 1954 году, а я окончила школу в 1953-м. Галина Семеновна, так ее звали, с нами была честна. Вот ей Маяковский не нравится, она говорит об этом, а я очень любила Маяковского, но то, что Галина Семеновна говорит нам о своем отношении, для меня было необычайно важно. К тому же она была еще дочкой учителей, а это значит людей, как говорит Паниковский, «с раньшего времени».

– Это была ваша любимая учительница?

– Да-да. Мы были в пятом классе, это был 1948 год, а она только окончила институт и пришла к нам и учительницей литературы, и классной руководительницей. В интервью Линор Горалик я рассказывала, что от мамы я научилась… даже не научилась, это как-то само собой было: не врать, честно говорить. И у Галины Семеновны это тоже было: не врать. Может быть, она не скажет лишнего, может быть, она думает что-то лишнее и знает, но врать – никогда нам не врала, и это было очень важно.

– А еще какие впечатления и воспоминания остались у вас от школы?

– Да, в общем, не безумно приятные, потому что я сама себе малоприятна, когда вспоминаю себя в то время. Я была довольно закомплексованным ребенком, и это потом долго продолжалось. Маленькая, толстая, косая… Очень рано мама у меня обнаружила косоглазие. Причем, судя по фотографиям, оно было не наружу, а, наоборот, к носу. И она повела меня – это было еще до войны – к известному профессору Чанцову. Он сказал: «Ничего, подрастет – сделаем операцию». Потом началась война, про все забыли, и когда мне было уже одиннадцать лет, и у меня начался конъюнктивит, мы пошли к глазнику. Проверили зрение: один глаз у меня практически не видел, и нас послали в Глазной институт, но мы еще год ждали туда очереди. Когда мы туда пришли, нам сказали: «О чем же вы раньше думали?..». Наконец, в двенадцать лет мне прописали очки, а до тех пор я ходила без очков. Правда, вблизи я хорошо видела, и чтению это не мешало. В хорошее время года я выносила во двор табуретку, ставила перед ней маленький стульчик, на табуретку клала книжку – одно время это была «Война и мир». Помню, дошла до середины третьего тома и очень умно так подумала (мне было восемь лет): «Нет, это мне еще рано читать».

– А почему рано? Там что-то романтическое было, или почему?

– Нет, мне трудно было как-то все это освоить. Видимо, я уже запуталась кто, что и к чему. Или дошла до каких-нибудь исторических рассуждений, не помню, почему. Но где-то на середине третьего тома я поняла: «Нет, прочту позже».

Так как до двенадцати лет я ходила без очков, я чувствовала, что мне что-то в жизни мешает, но не знала, что, а это было просто плохое зрение. Видимо, я не очень хорошо видела, что пишут на доске.

– А друзья у вас в школе были?

– У меня до сих пор сохранилась дружба с Ниной Багровниковой. Все знают «Ниночка, Ниночка». Мы с ней были самые маленькие в классе, сидели на первой парте. Потом она меня все-таки немножко переросла. Играли в чепуху – и рисовальную, и стихотворную. Когда она была маленькой, то сочиняла какие-то смешные стихи, а ее отец, художник, сделал в одном экземпляре книжку ее стихов. Возьмем с ней, например, строчку «Жил на свете рыцарь бедный…» и дальше сочиняем.

– Не помните что-нибудь из тех стихов?

– Нет, ничего не помню, совершенно ничего.

– А как вы учились?

– Как говорила учительница истории: «Вот Наташа: то двойка, то пятерка, то двойка, то пятерка…».

– То есть очень неровно.

– Просто потому, что что-то было скучно или не хотелось готовить. По литературе и русскому я все время хорошо училась, по математике было «хорошо», то есть когда я кончала школу, учительница математики страшно жалела, что я иду на филфак, а не на мехмат. У меня на всю жизнь осталась любовь к математике и математикам. Настоящего математика из меня не вышло бы, может быть, только рядовой программист. Ну и настоящего филолога из меня не вышло, в общем-то. Я всю жизнь пишу то переводы, то примечания к собственным стихам, то статьи, воспоминания, рецензии… Это все-таки не то чтобы анализ, в основном, еду на цитатах, но так их красиво сплетаю. А настоящего филолога из меня не вышло, тем более, что я видела настоящих филологов и дружила и с Лотманом, и с Зарой Григорьевной Минц, и много у меня друзей среди вполне таких академических филологов, так что я свое место знаю.

– Вы себя как-то определяете, кто вы? Что для вас самое важное из того, чем занимаетесь? Или в какие-то моменты то одно важно, то другое?

– В принципе я себя чувствую очень единой. То есть когда пишут: поэт, переводчик, правозащитник – все это я. Ну, а если надо что-то подписать… Была, например, кампания в защиту РГГУ, когда их собрались выселять, тогда я пишу: «Наталья Горбаневская – филолог, почетный доктор Люблинского университета Мари Кюри-Склодовской». Когда надо подписать какую-то петицию в защиту заключенных, пишу: «Бывшая советская политзаключенная». Но это для подписи, а для себя я всё – и то, и другое, и третье… Наташа, в общем.

Интервью Елены Калашниковой

2 декабря 2013
Наталья Горбаневская: «Я себя чувствую очень единой. Когда пишут: поэт, переводчик, правозащитник – всё это я»

Похожие материалы

22 января 2015
22 января 2015
До Второй мировой войны члены религиозной общины квакеров спасли жизнь тысячам людей. Они действовали столь деликатно, что об этом едва ли известно и по сей день.
28 августа 2013
28 августа 2013
В августовском номере журнала «Иностранная литература» напечатан раздел, посвящённый Пражской весне. О его содержании – в материале Антона Дубина.
30 июня 2017
30 июня 2017
Вячеслав Игрунов - создатель крупнейшей онлайн-библиотеки самиздата, диссидент и депутат Госдумы двух созывов рассказывает о своей роли в основании «Мемориала» и радикалах в гражданской жизни второй половины 80-х.
27 июля 2016
27 июля 2016
Сегодня в Мемориале состоялось вручение медали Уилберфорса. Награду вручал лично посол Великобритании Лори Бристоу, а принимали её от лица организации Александр Черкасов и Арсений Рогинский. Медаль была вручена «За защиту прав человека в Российской Федерации и увековечивание памяти жертв преследования со стороны государства»