Всё о культуре исторической памяти в России и за рубежом

Человек в истории.
Россия — ХХ век

«Историческое сознание и гражданская ответственность — это две стороны одной медали, имя которой – гражданское самосознание, охватывающее прошлое и настоящее, связывающее их в единое целое». Арсений Рогинский
Поделиться цитатой
1 января 2011

Топография памяти - календарь на 2011 год

Материалы, представленные в этом календаре, собраны в рамках проекта «Москва: топография террора»

К Новому 2011 году Общество «Мемориал» выпустило календарь с фотографиями московских домов, жители которых были безвинно казнены в 1937-39 гг. Эти места молчаливо хранят память о тысячах репрессированных. Фотографии сопровождаются фрагментами воспоминаний «врагов народа» и членов их семей о том, каково это – покидать свой дом.

Вряд ли среди домов, построенных в Москве до 1937 года, найдется хоть один, в котором бы не жили «враги народа». Полная и точная статистика еще не собрана, но данные о захоронениях позволяют говорить, что только в годы Большого террора в Москве было расстреляно более 30 тысяч человек (жителей столицы и людей, привезенных для исполнения приговоров), а за весь сталинский период по ложным политическим обвинениям казнено около 40 тысяч. Кроме того, почти 100 тысяч москвичей были отправлены в лагеря…

Уничтожались не только люди, уничтожалась и память о них, об их делах, о местах их гибели и захоронений. Многое утрачено безвозвратно, и могилы бесчисленных жертв террора за редчайшими исключениями остаются безымянными братскими могилами.

Но есть другие места памяти вокруг нас – это дома, где люди жили до ареста. Часто они рассказывают не только об отдельных людях, но и о целых уничтоженных сообществах, объединенных верой, этнической принадлежностью, профессией, местом работы, общей биографией.

Это «спящая» память: даже там, где есть мемориальные доски, они молчат о причинах гибели людей; в столице до сих пор нет мемориала жертвам репрессий, в то время как многие улицы по-прежнему носят имена тех, кто вершил террор.

На этом календаре всего двенадцать московских домов – из тысяч, где жили безвинно казненные, может быть, ваши предки или их близкие.

Материалы, представленные в этом календаре, собраны в рамках проекта «Москва: топография террора», который многие годы осуществляет общество «Мемориал».

Январь. Преображенский вал, 24

Сусанна Печуро

В ночь с 17-го на 18-е января Борис был арестован в Ленинграде. Днем 18-го в Рязани взяли Владика. В ночь с 18-го на 19-е пришли за мной.
Обыск продолжался более четырех часов. Три оперативника переворачивали вверх дном нашу маленькую комнату, трясли мои учебники, школьные тетради…
Больно было смотреть на потрясенных, ничего не понимающих родных. У отца начался сердечный приступ. Четырехлетний братишка, поднятый из кроватки, плакал на руках у мамы и кричал: «Пусть эти дяди уйдут». Мама испуганно его утешала. У дверей сонно качался дворник — понятой…
Запихнули в мешок мои учебники, тетради, детские фотографии, наобум – несколько книг, прихватили отцовскую пишущую машинку и велели мне собираться, посоветовав маме дать мне теплые вещи и немного еды. Оглядывая мой разгромленный дом, я вдруг ясно поняла, что никогда больше сюда не вернусь. И тут я увидела на полу свою старую маленькую целлулоидную куклу. Невыносимо захотелось взять с собой что-нибудь, какую-нибудь мелочь на память о доме, о детстве. И я взяла эту куколку. И тут начальник опергруппы, хранивший до того беззлобно-равнодушное молчание, вдруг взорвался. «Положи сейчас же! – заорал он. – Ишь чего, кукол брать! Детский сад устроила!» Я положила куклу и пошла к двери…

Преображенский вал, 24. В 1937-1939 гг. было расстреляно 13 жильцов этого дома

 Февраль. Покровка, 37

Марина Душкина

Благодаря бабушке я выжила, потому что папу арестовали в феврале 37 года…
Я помню этот обыск, всё как было, как с ружьями стояли и как трясли все книги, как что-то искали, перетряхивая каждую книгу… Ну, в общем, было ужасно всё. И вот в ночь, когда маму арестовали, бабушка случайно пришла к нам. И пришли маму арестовывать, всё опечатали, и даже шкаф, который у меня стоит, его тоже, ещё следы этой печати остались… Опечатали и выбросили нас на улицу: няню Маню, меня и бабушку. Квартиру опечатали всю. Для меня слово домоуправ – это был самый страшный человек, который нас выгнал…
И мы пошли, несколько ночей жили у каких-то знакомых. Я помню, как это всё произошло и как на следующий день я плакала безумно. И мы пошли с бабушкой по Сретенке, и она купила мне медвежоночка, игрушку плюшевую, маленького мишку. Я очень горевала.

 Покровка, 37 (второй дом от угла по левой стороне). В 1937-1938 гг. было расст

 Март. Покровка, 20

Валерий Бронштейн

За мамой пришли глубокой ночью, когда я спал и звонка в дверь не слышал. Проснулся от включенного света, в комнату вошла чужая женщина, и начался повторный обыск в квартире. Первый мой порыв – спрятать подаренный мне отцом пугач, купленный им за границей. Выполнен он был под браунинг, со вставной обоймой, заполненной металлическими пистонами и очень похожий на настоящий. «Еще не разберутся, что это игрушка», – сверлила мысль; я лихорадочно искал место, куда бы его спрятать. В коридоре мать незаметно передала мне какое-то письмо. «Это от дяди Жени (наш знакомый – военврач из Харькова)», – тихо сказала она. Я благополучно спустил это письмо в туалет, прекрасно понимая, что этим, возможно, спас этого мало знакомого человека. Когда мать выводили, она попросила своих сопровождающих: «Очень прошу, отвезите моего сына к моей матери на Кировскую (Мясницкая в 1934 году была переименована в ул. Кирова). Адрес он знает». Старший согласно кивнул головой. Через минут сорок машина пришла за мной. Взять с собой ничего не позволили. В сопровождении сотрудников я сел в машину, и мы поехали по спящей Москве. Машина шла по незнакомым мне улицам и остановилась у каких-то ворот в зубчатой каменной стене. «Куда вы меня привезли?» – спросил я. – «В Кремль» – ответил один из сопровождающих, и они оба рассмеялись. Когда машина въехала во двор, ворота с грохотом закрылись, ко мне подошли люди в военной форме и повели в каменную пристройку у стены слева от ворот.

 Покровка, 20 (справа). В 1938-1940 гг. было расстреляно 19 жильцов этого дома

 Апрель. Тишинская площадь, 6 и 8

Руфь Тамарина

Примерно за месяц до своего ареста мама сказала мне: «Ты уже взрослая девочка, тебе – шестнадцать, у тебя уже есть паспорт. Ты должна знать, что я ни минуты не верю в виновность папы и хоть я беспартийная, но разделяю все его убеждения. Поэтому я каждый день жду его возвращения домой. И когда он придет, ты немедленно должна зажечь газовую колонку в ванной, дать ему чистое белье и позвонить мне… Но ты знаешь, что вокруг арестовывают всех товарищей отца, старых коммунистов, и не только их, но и их жен тоже – партийных и беспартийных. Не думаю, что буду исключением, если папа не вернется. Будь готова и к моему аресту». Так сказала мне моя сдержанная, строгая мама, которая только один раз в жизни обнялась со мной и заплакала – на рассвете, после того как увели отца…
Через три недели после ареста мамы, 30 апреля 38-го года меня вместе с Нюрой (няня-домработница) поселили в общей комнате площадью 16 кв. метров в доме возле Курского вокзала. И еще два года – весь 10-й класс и 1-й курс Литинститута – мы жили в одной комнате вместе – с Нюрой, ее младенцем, вскоре родившимся, ее демобилизовавшимся мужем и часто наезжавшей в Москву из-под Ельца деревенской родней…

 Тишинская площадь, 6 и 8. В период с 1937 по 1940 год было расстреляно 13 жил

 Май.Театральная площадь, 2

Ольга Кучумова

После ареста мужа, оставшись с матерью и ребенком на руках (Танюше только что исполнилось 8 лет), я стала единственной кормилицей семьи, работала референтом справочной редакции ТАСС, а вечером старалась подработать еще дома. Соседка по дому, Мария Васильевна, сердечная женщина, предложила мне свою пишущую машинку и стала давать переписку статей из Академии наук, где сама работала. Так, я делила себя между основной службой, дополнительной вечерней работой на дому и хождением по приемным за справками о муже, простаивая в длинных очередях в Бутырской тюрьме для передачи ему денег (посылок никаких не принимали). Я старалась все скрыть от дочки. Мы с матерью говорили ей, что отец в длительной командировке. Когда Лаврова вызывал кто-нибудь по телефону, я тоже отвечала, что он в командировке. Правда, в то время слова эти стали иносказательными, уж очень часто они употреблялись и понимались всеми как арест.
Я подозревала, что Мишу взяли в связи с каким-нибудь «делом» Госбанка, в котором он работал… Но я твердо была уверена, что он ни в чем не виноват: пройдет еще неделя-другая, все разъяснится, во всем разберутся и он, конечно, вернется. Уходя из дому в сопровождении трех военных, муж, прощаясь, шепнул мне: «Никуда не пиши, никуда не ходи!»

 Театральная площадь, 2. Гостиница «Метрополь». В период с 1933 по 1939 год бы

 Июнь. Земляной вал, 27

Джемма Орловская

А мама даже не удивилась, что за ней пришли, она ждала этого…
Мама была такая вся бледная как бумага. Ну, обыск не обыск, они чего-то посмотрели: «Ценности, деньги?». Она говорит: «Какие деньги, какие ценности, вы же видите, как мы живём». – «Одевайтесь». И всё. Брат спал, он даже ничего не слышал. Потом он проснулся: «Где мама?» Такой рёв. Они втроём пришли, двое уехали с мамой, а один остался с нами: «Спите». Значит тут, он же никак не хочет спать, дай ему маму. Потом немножко рассвело: «Собирайтесь, поедем к маме». – «К маме, ура, к маме!» Помог нам собрать вещи, учебники, и мы поехали. Поехали, приезжаем в Даниловский детприёмник.

 Земляной вал, 27. В 1937-1938 гг. было расстреляно 18 жильцов этого дома

 Июль. Новая Басманная, 10

Антонина Лаврентьева

15 июля 1938 года я должна была работать во вторую смену. Около полудня в дверь постучали. Я открыла и увидела двух мужчин в штатской одежде. Один из них сказал, что им нужны некоторые документы Шаширина для следствия по его делу. «Есть ли у вас ордер на обыск?» – спросила я. Он достал ордер и показал его. Я разглядела в нем только подпись синим карандашом: «Ежов». Открыли письменный стол, взяли письма, Сашины записки, орденскую книжку, другие документы и фотографии. Меня пригласили поехать с ними на машине для оформления акта изъятия документов. Я сказала, что мне необходимо сейчас идти на работу. Они сказали, что долго меня не задержат, успею. Я была в летнем платье, спортивных тапочках, на голове берет. Больше ничего из дома я не взяла. На Лубянке, куда мы приехали, меня самым унизительным образом обыскали, затем вывели во двор, посадили в фургон с надписью «Хлеб» и привезли в Бутырскую тюрьму.

 Новая Басманная улица, 10 (на заднем плане). В период с 1930 по 1938 год

 Август. Улица Серафимовича, 2

Данута Столярская

Ночью они пришли… И началось разбрасывание… искали того, чего у нас не было…Все расшвыряли. Я только говорила: «Все это неправда, мои родители хорошие!»

Ну, конечно это люди были неделикатные, они были, грубые, черствые. Мама меня гладила по голове, говорила: «Все будет хорошо, все выяснится. Ты не волнуйся, ты не волнуйся…», но я поверить в это не могла. Я не верила, что все будет хорошо, потому что всех, кого забирали в нашем доме… никто не вернулся. Ни один человек. Ну и самое, конечно, было ужасно, это когда меня отрывали от мамы. Я в маму вцепилась, и мне не могут руки разжать. Я держу маму и кричу: «Мама, мы никогда не увидимся!», и мама постепенно сама мне разжала потихонечку пальцы, чтобы я отпустила. Вот это было… было просто ужасно. Я вот этот вот… у меня крик, знаете: и в ушах, и в горле на всю жизнь остался – вот что со мной было. Причем, я довольно сдержанный человек. Я впервые в жизни кричала. Мама разжала пальцы, нас посадили в разные машины и повезли в разные стороны. Ничего они у нас не взяли. Взять у нас ничего не было.

 Улица Серафимовича, 2. «Дом правительства». В период с 1936 по 1952 год

 Сентябрь. Калашный переулок, 2

Ольга Адамова-Слиозберг

На другой день после возвращения в Москву за мной пришли.

Смешно сейчас вспомнить, но первой мыслью было: все материалы съезда у меня, съезд стоил пятьдесят тысяч рублей. Вся работа в набросках, все пропадет, никто не разберет моих записей.

Пока длился четырехчасовой обыск, я приводила в порядок материалы съезда. Я не могла всерьез осознать, что жизнь моя кончена, я боялась думать о том, что у меня отнимают детей. Я писала, клеила, приводила в порядок материалы, и, пока я писала, мне казалось, что ничего не случилось, что я кончу работу и передам ее, а потом мой нарком мне скажет: «Молодец, вы не растерялись, не придали значения этому недоразумению!» …

Проводивший обыск следователь наконец надо мной сжалился:
– Вы бы лучше простились с детьми! — сказал он…
Я вошла в детскую. Сын сидел в постельке. Я ему сказала:
– Я уезжаю в командировку, сыночек, оставайся с Марусей, будь
умным.
Губки его искривились:
– Как странно! То папа уехал в командировку, теперь ты уезжаешь, а вдруг уедет и Маруся – с кем же мы останемся?
Я поцеловала его худенькую ножку.

 Калашный переулок, 2 (на заднем плане, с башней). В период с 1937 по 195

 Октябрь. Арбат, 35

Вера Шульц

На часах, стоявших под лампой, было четыре часа двадцать минут. И тут звонок повторился. Муж на несколько дней уехал в Минск читать лекции. Накинув халат, я пошла открывать дверь. Была абсолютно спокойна. Дворник заверил, что это он, и просил открыть. За дверью, кроме него, оказались трое военных…

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю – они всё очень хорошо понимали, знали, какая я «преступница»… В комнату, где спала старуха-няня с нашим шестилетним сыном, они даже и не зашли.
Когда все «проформы» были окончены, мне предъявили ордер. Больше всего меня поразило, что на нем стояла факсимильная подпись бывшего нашего ректора, ректора Московского университета, – Андрея Януарьевича Вышинского. Училась я еще сравнительно недавно — в двадцатые годы. Было чему удивляться.

Отправилась я в свой крестный путь, которому суждено было длиться шестнадцать лет – с чемоданчиком, в котором кроме ночной рубашки и смены белья лежал однотомник Пушкина и том «Саги о Форсайтах» Голсуорси…

 Арбат, 35 (на втором плане справа). В 1936-1938 гг. было расстреляно 12

 Ноябрь. Гоголевский бульвар, 29

Сергей Раевский

В канун Нового, 1935 года, моя Лёна возвратилась с работы с явным волнением и сообщила об аресте двух своих сослуживиц. Я понял, что она ждет своей очереди.

Ждать долго не пришлось. В середине января в час ночи позвонили в квартиру. Мы еще не спали, это было накануне выходного дня, скорее всего, семнадцатого числа. Вошли трое: женщина с отвратительным лицом (я вспомнил, что встречал таких чекисток), чекист небольшого звания и красноармеец, остававшийся до конца процедуры обыска в передней. Не стану описывать, как эти два субъекта – мужчина и женщина – ковырялись в наших вещах… как пришлось мне взять на руки спящего крепко (слава Богу!) трехлетнего сына, чтобы в его кроватке могла копаться эта омерзительная женщина. Слишком отвратительно было все. Инсценировка продолжалась долго, почти до утра.

Потом… Потом – всё. Я в последний раз видел лицо своей Лёны. Мы простились, она с грустью улыбнулась, все ушли. Было, наверное, около шести часов утра. Типочка еще спал; я лег, но глаз не сомкнул. Няня пошла на кухню ставить чайник. Постепенно стали вылезать из своих комнат жильцы. В кухне зажглись керосинки и примусы, начинался московский выходной день.

 Гоголевский бульвар, 29. В период с 1930 по 1939 год было расстреляно 8

 Декабрь.Моховая улица, 15/1

Айно Куусинен

31 декабря я надела свое любимое платье. Настроение было ужасное, но 1938 год я хотела встретить как подобает. Александра и Станко были мне рады, стол был прекрасный…
Сначала мы старались ободрить друг друга, разговаривая о всяких безобидных вещах, но из этого ничего не вышло: последние события были ужасны, они камнем лежали на душе. В последний вечер этого кошмарного года мы вспоминали арестованных или бесследно исчезнувших родственников и друзей…

Станко включил радиоприемник, встал, натянуто улыбнулся и сказал: – Дорогие друзья, давайте закончим этот год ужасов с надеждой и верой в то, что следующий год будет счастливей, а страшные события 1937 года канут в небытие…

А в пять утра первого дня 1938 года в дверь постучались. – Кто там? – Горничная. Откройте. Срочная телеграмма. – Я чуть приоткрыла дверь, ее кто-то резко распахнул снаружи. В комнату вошли двое в форме. Заперли дверь. Один рявкнул: – Где оружие? – У меня в жизни не было оружия, – ответила я.
Один схватил мою сумочку, второй велел быстро одеваться. Я сказала, что не могу одеваться при них, но выйти они отказались. Молча смотрели, как я одеваюсь. Вот, значит, какие они, чекисты, и вот как происходит арест! Через две минуты мы спустились по лестнице и сели в грязный старый «форд». Все произошло так быстро, я и опомниться не успела. Лишь когда машина тронулась, я с ужасом поняла, что настал и мой черед.

Моховая улица, 15/1. Гостиница «Националь» (на первом плане). В 1937-194

1 января 2011
Топография памяти - календарь на 2011 год

Похожие материалы

10 августа 2009
10 августа 2009
10 августа 2013
10 августа 2013
Детский дом, ссылка, голод. Тюрьма, суд, лагеря, увечье. Жизнь под бдительным присмотром «органов». Церковное служение и борьба за свободу церковной общины. «В круженье времени и бытовых забот важно не потерять жизненную цель и не спутать цель со средствами её достижения», – написал отец Павел Адельгейм за три дня до гибели. ...Предлагаемый материал объединяет воспоминания отца Павла, разбросанные по многочисленным интервью и автобиографическим заметкам в «Живом журнале».
7 октября 2013
7 октября 2013
«Уроки истории» публикуют материалы семинара «Москва. Места памяти». 11 сентября в гостях у «Мемориала» был историк, архивист Леонид Вайнтрауб.